она фразу, уже набившую мне оскомину. — Ты сама его спровоцировала. Теперь, милая моя, терпи.
Фыркнув, я вновь отвернулась к окну. Желание говорить, которого и так у меня было немного, исчезло вовсе. Кира Кирилловна была на стороне всех мужчин в том проклятом салоне: и Петра Ивановича, и князя Хованского.
На стороне всех мужчин, но не на стороне собственной племянницы.
В молчании мы доехали до особняка Разумовских, и я поднялась наверх в правое крыло на втором этаже, где располагались мои покои. Пока Соня помогала мне снять многочисленные слои одежды, успела доверительно шепнуть, что Сергей Алексеевич вернулся домой где-то с час назад, вдрызг пьяный и очень, очень злой.
— Мне нужно в то место, в котором он был, — пробормотала я себе под нос, вспомнив про «англицкий» ресторан.
Соня, взбивавшая на постели подушки, резко выпрямилась и прижала к груди грелку в защитном жесте.
— Барышня, миленькая, помилуйте, — взмолилась она со слезами в голосе. — Меня ваш батюшка убьет, коли еще разочек…
— Он не узнает, — отмахнулась я, возвращаясь в постель.
— Так как же не узнает? — Соня захлопала глазами и подтолкнула мое одеяло со всех сторон. — Их Светлость возвращаются же на днях… к именинам графини Пален как раз.
— Да? — я нарочито зевнула. — Запамятовала совсем. А что именины, тетушка будет собирать гостей?
— Бал будет, — настороженно отозвалась Соня.
Кажется, еще немного и она поверит, что в ее хозяйку вселился какой-нибудь демон. Иначе почему смотрела на меня с таким подозрением?..
— Большой, — добавила она неуверенно. — И гостей будет множество…
— И мой жених? — непроизвольно вырвалось у меня.
— И ваш жених, — подтвердила Соня и закрыла за собой дверь.
Я осталась в спальне в одиночестве. На прикроватном столике в длинном, изящной подсвечнике горела единственная свеча. Я смотрела на длинные тени на стенах и на потолке, и все внутри сжималось от воспоминаний и ощущений прежней Варвары. Ведь темнота и тени были едва ли не последним, что бедная девочка видела перед смертью.
Мой жених.
Губы сами собой сжались в тонкую полоску.
Жених, который вел себя так отвратительно, так мерзко, что не находилось слов.
Оправдания Киры Кирилловны ничуть меня не убедили.
Он не собирался меня защищать! С чего бы ему проявлять такое великодушие и благородство к ненавистной невесте?
Он хотел меня унизить.
И даже близкое соседство на диване с милашкой Долли я могла еще как-то попытаться обосновать. Но не его шутку про младенца, глаголящего истину.
Как сказала Кира Кирилловна? «Георгий третьей степени, апостол Первозванный в неполные тридцать лет». Верно, речь шла о государственных наградах. Иначе к чему бы ей это упоминать?
Что ж. Никакие заслуги перед Империей не оправдывали его поведения!
Пожалуй, если дойдет до того, что он поведет меня под венец, я скажу «нет» прямо в церкви. И будь, что будет.
Утром, еще до завтрака, вся прислуга выстроилась перед парадными дверьми в особняк, готовясь встречать хозяина дома. Я, Кира Кирилловна и Серж также ждали отца, но внутри, ведь снаружи накрапывал дождь. Брат, очевидно, маялся похмельем, и я не смогла сдержать злорадной улыбки, смотря на его бледно-зеленое лицо и фиолетовые тени под глазами. Тетушка лишь раздраженно цокала.
Уверена, в глубине души она радовалась, что возвращался старший князь Разумовский, и ей не придется больше единолично опекать его детей.
Московский генерал-губернатор прибыл в сопровождении целого кортежа. Его охраняли и полицмейстеры, и жандармы. Перед его каретой расчистили улицу, и мужчины в форме перекрыли ближайшие проезды и проходные: сцена показалась до боли знакомой. Что в двадцать первом веке, что в девятнадцатом, а некоторые вещи не менялись.
Наконец, когда все замерли на своих местах, а военные и полицейские вытянулись по струнке, из роскошного экипажа вышел статный, высокий мужчина в белоснежном, сияющем даже в пасмурный день мундире. Его широкие, крепкие плечи украшали золотые эполеты; грудь сияла от орденов и наград. Он кивал, когда его приветствовали, и несколько раз даже остановился переговорить с полицмейстерами, что стояли в карауле.
Следом за старшим князем Разумовским спешили несколько мужчин: двое в мундирах попроще, двое в штатском. Я не помнила никого из них.
Когда отец подошел поближе, я смогла рассмотреть его лицо. Он был чисто выбрит: иначе не полагалось, ведь он был на службе. На свой возраст князь Разумовский не выглядел: то ли сказывалась военная выправка, то ли бодрый, широкий шаг и крепкое рукопожатие. Он был подтянут и высок, поджар и собран.
Я смотрела на него и никак не могла взять в толк: как так вышло, что его дети — Серж и Варвара — не взяли от отца ничего?.. Насколько я могла судить, княжна росла избалованным ребенком, и это не такая беда, но Варвара была еще и злой, очень злой. А Серж?..
Да, для старшего князя Разумовского предательство и заговор сына станут настоящим ударом. Его разжалуют, лишат всех должностей, может, даже вышлют из Москвы…
Если у меня получится хоть что-нибудь найти и доказать.
— Кира, дорогая… — отец расцеловался с тетушкой, холодно кивнул в ответ на поклон сына и повернулся ко мне.
На висках у него серебрились темные волосы, и только. Больше седина ничего не тронула.
— Варвара… — мое имя он сопроводил тяжелым вздохом.
Я присела в книксене почти машинально: все же тело хорошо помнило привычные действия. Даже не пошатнулась и не потеряла равновесие. Когда выпрямилась и посмотрела на князя, он, помедлив, склонился и поцеловал меня в лоб.
— Нам о многом нужно поговорить, Варвара, — сказал строго, покосившись на сестру.
Ну, понятно. Я хмыкнула про себя. Разумеется, Кира Кирилловна рассказала ему обо всех моих прегрешениях.
— Но — позже, — сурово отсек отец и махнул рукой. — У меня много дел. Кира, дорогая, вели подать нам чай в мой кабинете. Я буду занят до вечера, — и он повернулся к мужчинам, которые его сопровождали: слуги как раз закончили помогать им снимать верхнюю одежду.
— Господа, прошу, — князь Разумовский учтиво посторонился и указал рукой в сторону гостиной, которая вела к лестнице.
Шумно переговариваясь, они все ушли, и мы вновь остались втроём.
Серж дернул щекой, словно ему было больно, и скривил губы, изо всех сил стараясь казаться безучастным. Но равнодушие отца его, конечно, задело.
Сколько он не видел семью? Месяц, два? Больше? И все, что мы
