Когда барьеры уже рухнули. Когда его энграмма и моя нейросеть уже… сплетались. После Киносуры. Там было больнее всего.
— Сплетались, — прошептал Шоу. Его глаза бегали по графикам, складывая пазл с пугающей скоростью. — «Матрица» не просто вылечила тебя. Она сделала слепок этой… сплетённой структуры. Она записала результат контакта. Контакта не только с Джонни, а с чем-то еще. Твой мозг после «Релика» — это не чистый лист. Это документ, испещрённый метками. И если «Сущность» ищет именно эти метки… — Он посмотрел на дверь. — Грегори сканировал тебя за обедом. Снимал показания. Его «Кироши» были онлайн. Что, если он невольно считал этот отпечаток? И передал его, как маяк, в Сеть?
Теперь страх обрёл форму. Чёткую, неумолимую.
— Сука. — Шоу поднялся, его движения стали резкими, лихорадочными. — Цель бы подтверждена. Маяк сменился командой атаки. «Образец подтверждён. Координаты получены. Ликвидировать или захватить». И наши пленные… они сгорели, потому что были расходным материалом. А Грегори получил приказ через свои же глаза. Найти тебя. Но вы пошли гулять, это тебя и спасло. Сука.
Он схватил планшет, его лицо исказила гримаса отчаяния и ярости.
— Я ничего не знаю, Ви. Я строю худший из возможных сценариев из обрывков! Матрица — ключ. Ты — слепок, который этот ключ оставил. А «Сущность»… это слепая, голодная машина, которая ищет все слепки, сделанные этим ключом. Или того, кто когда-то держал этот ключ. В Вашингтоне тебя бы не нашли. Не запеленговали бы. Мы сами привезли тебя к её порогу. Рождественский подарок.
— Так что теперь? — моё собственное отчаяние начало прорываться наружу. — Я мишень?
— Хуже, — Шоу прошипел, уже хватая свой «Лексингтон». — Ты — живой артефакт. Уникальный экземпляр. В тебе есть то, что нужно ему. И за тобой охотится нечто, что может жечь разумы через городские импланты. И я не знаю, кто следующий. Круз? Рид? Любой в этой башне с «Кироши»? Через кого оно к тебе доберется. Мы уезжаем. Сейчас. Пока эта штука не осознала, что ты уже здесь, в самой её пасти. Вставай.
— Куда?
— Туда, где нет глаз. В подполье. Где нет ничего, что можно взломать. Здесь слишком много техники.
Шоу рванул к выходу, но на полпути развернулся, как на пружине. Он впился в меня взглядом, в котором не осталось ничего, кроме первобытной решимости выжить, и с силой прижал ствол пистолета мне под рёбра.
— И слушай внимательно. Это не партнёрство. Это эвакуация ценного и опасного груза. Шаг в сторону, любое движение, которое мне не понравится… Я не буду стрелять, чтобы убить. Я выбью тебе колени и потащу как багаж. Понял?
Глава 8
На этот раз план был простым: выйти через служебный лифт, ведущий прямо в подземный паркинг. Не туда, где стояли корпоративные бронированные лимузины, а туда, где ждали неприметные «рабочие лошадки» для инженеров и групп быстрого реагирования. Здесь пахло маслом, выхлопом и влажным бетоном. Нас ждал «Тортон», стандартный внедорожник Милитеха в матово-чёрной окраске, без номеров и опознавательных знаков. Броня, усиленный каркас, стандартная корпоративная «невидимка» с тонированными стёклами в заводской плёнке.
«Снаружи, наверное, полное ощущение, что им управляет ИИ.»
Шоу сел за руль, жестом приказал мне — на пассажирское. Он снял пиджак, под ним оказался тактический жилет поверх рубашки. Пистолет он положил на центральную консоль.
Двигатель завёлся с низким, мощным рёвом. Шоу не стал включать навигацию или голограммы приборной панели. Он рванул с места, выехал на рампу, и через минуту мы уже вынырнули из-под земли на улицу где-то в Деловом Квартале. Я еще пытался сориентироваться, где мы находимся и что тут изменилось за время моей комы, но он тут же свернул на боковую улицу, а потом ещё раз, уходя от главных артерий. Он ехал не по маршруту, а по памяти, петляя, избегая широких проспектов и путая следы.
Мы прорезали Хейвуд. Мой Хейвуд. Знакомые граффити, мешки с мусором, китчевые неоновые вывески дешёвых баров, «Валентинос» на углах, которые на секунду замирали, провожая взглядом бронированный «Тортон». Дом. Но теперь я смотрел на него из-за бронированного стекла, как турист.
«Или как беглец? Смотри-ка, «Эль Койоте» ещё стоит. Помнишь, как мы с Джеки там отметили первый удачный контракт? Он тогда так накидался, что… — голос Джонни оборвался, будто споткнувшись о воспоминание, которое больше не принадлежало ему одному. В тишине салона его сарказм звучал особенно гулко и одиноко.»
Мы ехали уже через Арройо, мимо его заводских труб, словно чёрных пальцев, ворошивших низкое, задымлённое небо. Горизонт здесь не был линией небоскрёбов, а представлял собой зубчатый частокол из труб, градирен и остовов недостроенных или заброшенных зданий невнятного назначения.
«А вот и наше живописное сафари по Найт-Сити, — не унимался Джонни. «Призрачный тур»: смотрите направо — помойка, смотрите налево — ещё одна помойка.»
Шоу вёл машину по широким, но разбитым дорогам, петляя между промышленными зонами. С одной стороны проносились глухие стены работающих заводов — «Арасаки» и «Петрохем». Это были крепости: высокие заборы с колючей проволокой под напряжением, вышки с автоматическими турелями, сканирующие периметр, фигуры охранников в полной броне у ворот.
Впереди замаячили скопления низких, плоских крыш. Ранчо Коронадо. Ну, конечно, а где же ещё можно спрятаться.
В Городском Центре камеры были как поры на коже — миллионы, связанные в единую сеть. Ты не мог чихнуть, чтобы это не зафиксировали и не проанализировали. Каждый фонарь, каждый рекламный билборд, каждый киоск — потенциальный объектив. Тут и без глазных имплантов ты у всех на виду.
Здесь же, в этом заброшенном идеалистичном проекте, камеры ставили только на самих заводах, чтобы следить за рабочими. На этих унылых улицах, среди этих покосившихся домиков-копий, можно было раствориться. Сеть и до Датакреша здесь наверняка была рваной и дырявой. Слепая зона. Прах корпоративной мечты стал идеальным укрытием.
Мы въехали в район. Картинка из рекламных проспектов двадцатых годов столкнулась с реальностью. Типовые домики с покатыми крышами, покрашенные в унылые пастельные тона, теперь были потрёпаны, с облезшей краской, с допотопными спутниковыми тарелками на крышах. Улицы, задуманные как аллеи, утопающие в зелени, теперь были пустынны, с редкими чахлыми деревцами. Мечта, превратившаяся в декорацию для тихого отчаяния.
Жители на улицах носили на себе отпечаток района: практичную, потрёпанную одежду, часто с кричащими, дешёво-яркими акцентами — попыткой заявить о себе в этом монохромном аду. Многие были киберизованы, но не гламурным хромом и неоном, а грубыми, утилитарными имплантами рабочего или бойца: усилители сварщика, тактические интерфейсы, протезы, заменявшие
