в балет, но этой ночью он решил просто пройтись, глазея на людей, кишащих в сверкающей темноте. Поток жизни стимулировал его, напоминал о том, чего он ищет: жизни, жизни вечной, и цель этой жизни — желания и выполнения их.
Он смотрел на влюбленных, прижавшихся друг к другу, младенцев, висящих в лямках на груди родителей, малышей в колясках или сидящих верхом на плечах отцов, ковыляющих детей, шныряющих подростков, взрослых, ведущих разговоры на углах улиц или в бистро на тротуарах, и на стариков, изъеденных временем, ставших карикатурами на самих себя.
Как он был стар! Он вспомнил первый укол увядания в палестре Микен, где насаженные на шесты головы воров превращались в скопище червей на страх горным разбойникам, нападающим на деревни. Когда же это было? Три тысячелетия до этой знойной ночи, полной грохочущих автобусов и изрыгающих зловонный дым автомобилей.
То было время мифов. Он стоял в тени ворот рынка и слушал вопли младенцев и выкрики торговцев, расхваливающих товар, смотрел на атлетов, блестящих от масла, когда они выходили из гимнасиума, направляясь к ристалищу через двор палестры и не замечая голов на шестах — так они были заняты собой. До того дня он мог бы состязаться с каждым из них, но тогда он ощутил — впервые — окостенелость бедер, ноющие колени. Его коснулось время. Тело начало умирать. Он услышал предупреждение отрубленных голов.
Как это было давно… С тех позабытых времен все его волшебство лишь задерживало наступление неизбежного. Даже ходить теперь стало трудно, особенно в знойную летнюю ночь. Он остановился возле кондиционированного убежища магазинчика электроники, оглядывая компьютеризованные штучки из Азии. Подбежал продавец и увидел лицо прокаженного Нокса, который играл с ручным вентилятором. Гудящие желтые лопасти мягкого пластика замерли от прикосновения, не повредив пальцев. Нокс шепотом сказал оцепеневшему продавцу, что берет игрушку с собой, и вышел, направляя вентилятор на морщинистую, как у игуаны, шею, а за ним воображаемая касса пробивала чек.
Нокс побрел дальше, подняв лицо вверх, охлаждая впалые щеки и глядя на галогеновое мерцание ночи, во тьму, где горели несколько редких звезд. Он твердо был намерен дожить до того, как эти звезды догорят. Он проживет столько, чтобы уйти с Земли на другие миры, к другим солнцам. Он будет жить вечно. И хотя иногда его одолевали сомнения, а осуществится ли цель — с тех пор, как время начало его поедать, — тем не менее из-за недавних событий вечная жизнь снова показалась вероятной.
В трансе он видел, как зверочеловек бродит в северных лесах. Эта тварь обладала силой, нужной Ноксу, чтобы омолодить себя. Ее надо было призвать к себе, то есть проделать тонкую работу. Этот зверочеловек — Бульдог, как называла его спутница, располагал волшебной силой иного порядка мироздания. Благодаря ей он умел лепить реальность так же, как и Даппи Хоб, — маг, спустившийся на планету до него. Но этот носитель звериных меток не понимал обстановки, как тот маг, и потому был куда более доступен — и куда более опасен.
Его привлек смех на боковой улице и вынес к Вечным Танцорам. Ага! У них были другие лица, но именно таких, как они, встречал он на илистых берегах Евфрата, на праздничных площадях Ниневии, вокруг ритуальных костров Диониса в Фебе, в переулках Рима, на улочках Альгамбры, в горячих волнах тысяч летних сезонов. Юная цыганская принцесса и ее воздыхатели плясали румбу под рокот барабанов; старый король джаза, царь песни, сидел на каменных ступенях, хлопая в ладоши и притопывая ногой, звук трубы из окна третьего этажа призывал на улицу духов малого рая, призраки мертвых влюбленных и погибших детей, и в горячем воздухе клубился запах жимолости и дым травки.
Они тоже узнали Нокса, когда он вышел в их танец, и халат его подрагивал в такт радостным шагам, когда он шел к барабану. Танцуя, он впитывал магию Вечных Танцоров и их новых масок, возбужденных чем-то темным, жаждущим света и легкости их ног, чем-то поднимающимся от их полых костей, подвижным как духи и уходящим в блеск и священное безумие танца.
Отвратительно усмехаясь, барабанщик зарокотал быстрее, и принцесса вместе со своими голыми до пояса обожателями заплясали быстрее и живее, чем когда-либо в жизни, их широкие дикие улыбки замелькали в неоновом сиянии. А человек в тюрбане скользил меж ними, легкий и неуловимый, распевая высоким и жутким голосом, что любовь не умирает никогда, что любовь танцует вечно и несется от жизни к жизни. А высоко вверху на гребне бешеных ритмов плыла труба, вопя, как уносящаяся в ночь душа.
Нокс оставил свой вентилятор старику на ступенях и довольной неторопливой походкой вышел на Коламбас-авеню. Танец оживил его и взбодрил. Он будет говорить с мертвыми. Он спросит совета у тех, кто уже ушел. Чтобы подчинить Бульдога, нужны знания. Если он допустит ошибку с этим существом из более жаркой реальности, все, что он тщательно строил для себя тысячелетиями, погибнет. Но если он добьется от этого создания того, что ему нужно, он станет хозяином не только своей жизни, но и всего мира.
Увы, мертвые привязаны к великому ничто, и разговор с ними требует жара крови. Кто же это будет? Он вглядывался в лица прохожих на улице, усаженной редкими деревьями, каждое в своей железной ограде. Один из домов на Централ-Парк-Вест принадлежал ведьме из ковена, и мелькнула мысль использовать ее. Таков был ритуальный конец, который ждал каждого из них: когда они выслуживали свою жизнь и начинали дряхлеть, он уводил их в парк и проливал жар их крови, чтобы привлечь мертвых. Так он получал возможность говорить с друзьями прежних времен, и никто из членов ковена не подлежал случайной смерти в доме престарелых. Но та, о ком он подумал, еще не начала дряхлеть, а найти ей замену для следующего собрания в Октоберленде будет труднее, чем выбрать жертву.
Нокс не получал удовольствия от этой необходимой работы. В его сердце не было места для радости убийства. Ему нужны были мертвые, а не сам акт лишения жизни.
На ступенях музея естественной истории он украдкой заметил старуху, кормившую птиц. Какое-то чувство в груди подсказало ему, что это та, кто ему нужен. Удивление и испуг мелькнули на ее лице лишь на мгновение, когда он, наклонившись, стал приближать к нему обтянутый кожей череп. Он прошептал ее имя, и она поднялась, почти лишенная веса.
Они вдвоем прошли сквозь паутину света к парку и его темным полянам. Птицы летели за ними,
