закрыто наглухо: запредельные пошлины на границе, убитые дороги и нулевая безопасность перевозок. Мы убрали первые два препятствия, а патрули Стрельцов закрыли третье. Результат: цена ярославской пшеницы на владимирском рынке снизилась на четверть за месяц.
— Гаврилов Посад, — напомнил я.
Финансист позволил себе почти незаметную улыбку, уголками губ.
— Отдельная история. Воевода Молчанов наладил эффективную систему: Стрельцы патрулируют окрестности, методично зачищают территорию и собирают Реликтовые растения и материалы с зачищенных участков, разбирают разрушенные участки города. Всё отправляется во Владимир для переработки и продажи. Параллельно в Посад потянулись вольные охотники, алхимики, артефакторы. Скупают Реликты прямо на месте, до отправки во Владимир, конкурируют между собой за лучшие образцы. Доход от Реликтов уже покрыл сорок пять процентов расходов на последнюю военную кампанию, а многие участки ещё даже не обследованы.
Я кивнул. Молчанов оправдывал доверие. Жилистый, молчаливый офицер, назначенный воеводой полуразрушенного острога на месте мёртвого города, делал свою работу так, как делают её настоящие военные: без лишних слов, с отменным результатом.
— Бюджетный эффект, — Стремянников взял третий лист и развернул его ко мне. — Предварительная экстраполяция. Если текущая тенденция сохранится на протяжении года, совокупный доход четырёх территорий превысит то, что они приносили раньше в четыре-пять раз. И не потому, что мы подняли налоги. Ставки стандартизированы, по большинству позиций они даже ниже, чем были при Шереметьеве или Щербатове. Выросла налоговая база. Объём экономической активности, торговый оборот, количество действующих предприятий и ремесленных мастерских.
Захар, молчавший всё совещание и только скрипевший пером по блокноту, вдруг поднял голову.
— Можно добавлю, барин? — пробасил мой управляющий, почесав клочковатую бороду.
— Говори.
— На владимирском рынке впервые за много лет появилась свежая волжская рыба по нормальной цене, — Захар сказал это с таким выражением, словно речь шла о величайшем достижении цивилизации. — Стерлядь, судак, щука. Раньше рыба проходила через трёх посредников и два таможенных поста, прежде чем добиралась до прилавка. Стоила как заморский шёлк. Сейчас рыбаки поставляют улов напрямую с торговыми караванами. Охлаждающие артефакты творят чудеса, сами знаете. Люди на рынке не поверили сначала, когда увидели цены.
Стремянников чуть поморщился от этой бытовой детали посреди серьёзного экономического доклада, но я подавил усмешку. Захар, сам того не подозревая, попал в самую суть. Рыба на рынке по доступной цене. Вот что люди чувствовали на собственной шкуре, и вот что запоминали надолго. Никакие сводные таблицы Артёма не стоили столько, сколько стоила стерлядь за полтора алтына вместо прежних пяти.
Я дал себе несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Экономика четырёх территорий работала, причём работала лучше, чем я рассчитывал на этом этапе. Снятие внутренних барьеров запустило процесс, который набирал инерцию самостоятельно, без постоянных вливаний из казны. Купцы ехали сюда не потому, что я их звал, а потому что здесь было выгоднее торговать, чем где-либо ещё. Деньги текли туда, где правила были понятны, дороги безопасны и чиновник не требовал подношений за каждую бумагу.
Всё это было хорошо. Всё это было правильно. Вот только это не решало главной проблемы.
— Артём Николаевич, — произнёс я, и Стремянников, уже собиравший бумаги, замер. — Что с поставками оборудования?
Финансист медленно опустил портфель на стол. Лицо его изменилось.
— Ситуация не улучшилась, — ответил он ровным голосом, из которого ушло всё прежнее удовольствие от цифр. — Бастионы продолжают отказывать нам в прямых поставках. Ни одна заявка на шахтное оборудование не одобрена. Ни одна заявка на промышленные станки не прошла. Оптические приборы, химические реактивы, медицинское оборудование, инструментальная сталь специальных марок — везде одно и то же.
— Что удалось?
— Частично закрыли потребности обходным путём, — Стремянников говорил осторожно, подбирая слова. — Княжества, которые сами закупают оборудование у Бастионов для собственных нужд, оказались готовы перепродать нам излишки. Стоимость, разумеется, выше рыночной. В полтора-два раза по большинству позиций. Мы закупили четыре токарных станка через Тверь, два фрезерных через Сергиев Посад, комплект шахтных подъёмников через Нижний Новгород. Общий перерасход составил около шестидесяти тысяч рублей.
— Коршунов?
— Родион Трофимович провёл расследование по каналам, доступным Тайному приказу, — Григорий Мартынович раскрыл отдельный лист из своей папки. — Результаты неоднозначные. Формально каждый Бастион отказывает нам по собственным основаниям: квоты, производственная загрузка, технические регламенты, сезонные ограничения. Формулировки разные, сроки совпадают. Коршунов не смог установить, кто именно сподвиг Бастионы на блокаду. Более того, он не смог найти подтверждений, что за этим вообще кто-то стоит. Возможно, координатор существует и прячется настолько умело, что его не видно. Возможно, Бастионы действуют каждый по собственным мотивам, и совпадение сроков — не заговор, а общая реакция на наше усиление. Родион Трофимович честно признаёт: на данный момент у него нет ответа.
Я встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе цитадели, двое дружинников разгружали телегу с мешками, пока третий отмечал что-то в списке. Обычная жизнь, обычная работа. За стенами Угрюма тянулись дороги, связывавшие четыре территории, по которым ехали торговые караваны, патрулировали Стрельцы и скакали фельдъегеря с почтой. Всё это функционировало, и функционировало хорошо.
А под всей этой механикой лежала трещина, которую не могли закрыть ни удвоившиеся таможенные сборы, ни ярославское зерно, ни костромское сукно.
Голицын сдержал обещание. Москва передала технологии и право на полномасштабное производства пороха, снарядов и артиллерийских орудий. Мастерские Угрюма уже выпускали первые тестовые партии боеприпасов. По качеству они уступали московским, но разрыв сокращался с каждой неделей. Арсеньев и Сазанов работали с одержимостью людей, которым впервые дали делать настоящее дело вместо бесконечной починки чужого оборудования.
На бумаге это выглядело как прорыв. На практике я менял одну петлю на другую.
Станки, на которых мои мастера точили стволы и нарезали гильзы, были произведены в Москве. Запасные части к этим станкам поставлялись из Москвы. Подшипники, резцы, калибровочные приспособления, охлаждающие системы — каждый компонент носил клеймо московских мануфактур. Сломался подшипник — жди шесть недель и плати втридорога. Лопнул резец — та же история. Каждая поломка превращалась в напоминание о том, кто на самом деле контролирует моё производство.
Раньше я зависел от всех Бастионов разом. Теперь в оружейной области зависел от одного. Голицын был моим союзником, и союзником надёжным, насколько надёжными вообще бывают союзники в этом мире. Он дал мне технологии, которые не давал никому за пределами своих стен. Он рисковал отношениями с остальными Бастионами ради этого шага.
И при всём этом он держал поводок. Не потому что хотел, возможно. Не потому что планировал дёрнуть его в неподходящий момент, может быть. А потому что сама структура зависимости давала ему эту возможность, а я не мог позволить себе строить стратегию на допущении,
