списать на дружеское участие.
Я поставил бокал на каминную полку, освобождая обе руки. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда разговоры подобного рода заканчивались иначе.
— Раз уж мы говорим начистоту, Илларион Фаддеевич, — я смотрел ему прямо в глаза, не повышая голоса, — то вот вам моё наблюдение в ответ. В документах Гильдии Целителей было много чего интересного. И полигон «Чёрная Верста» никуда не делся из моей памяти. Вы знаете, что там происходило. Я тоже знаю. Возможно, однажды я приду в ваш Бастион, чтобы спросить с вас за эту мерзость. Приду без приглашения.
Потёмкин не моргнул. Улыбка осталась на месте, неизменная, как нарисованная. Он кивнул — медленно, отмеряя вес моих слов — и поднял бокал в мою сторону, как будто я произнёс особенно удачный тост.
— Талейран говорил, что язык дан людям, чтобы скрывать свои мысли, — произнёс он. — Приятно иметь дело с человеком, который этим инструментом пренебрегает.
— Если мне не изменяет память, он же говорил, что некоторые должности похожи на крутые скалы: на них могут взобраться лишь орлы и пресмыкающиеся.
Спасибо Прохору Платонову, который задолго до моего появления в его теле читал по верхам множество самых разных книг, и потому оказался всесторонне недоразвитой личностью.
Улыбка собеседника стала более натянутой.
— Наслаждайтесь вечером, Прохор Игнатьевич. Передайте княгине мои наилучшие пожелания.
Развернувшись, князь Смоленска прошёл между столами обратно к своему месту, кивая знакомым по пути, обмениваясь улыбками. Со стороны — светский человек, вернувшийся после дружеской беседы с хозяином торжества.
Я забрал бокал с каминной полки и медленно допил вино, наблюдая за его спиной. Потёмкин сел, что-то сказал соседу по столу, рассмеялся. Превосходный актёр. Опасный, умный, терпеливый. Он не станет нападать в лоб — это не его стиль. Он будет давить экономически, информационно, через посредников и обходные манёвры. Именно поэтому его нельзя было игнорировать, и именно поэтому наш конфликт однажды станет неизбежен.
Разговор не закончился. Он только начался, и мы оба это понимали.
Не успел я вернуться к фаршированной перепёлке, как от дальнего стола поднялись двое мужчин и направились ко мне. Они шли рядом, и контраст между ними бросался в глаза сразу.
Первый — высокий, поджарый, загорелый до темноты, какую не получишь ни в солярии, ни на курорте. Такой загар наживается годами на открытом ветру, под палящим солнцем и резким морозом вперемешку. Лицо обветренное, с сеткой мелких морщин у глаз, короткий ёжик тёмных волос с ранней сединой на висках. Он двигался, как военный — прямая спина, экономные шаги, руки свободно свисают вдоль тела, готовые в любую секунду к действию. Маркграф Невельский из Благовещенска. Дальний Восток — граница с Маньчжурской префектурой.
Второй — полная противоположность: кряжистый, широкоплечий, на полголовы ниже спутника, с основательностью человека, привыкшего стоять крепко. Тёмный костюм сидел на нём ладно, но натягивался в плечах, выдавая мощь, не свойственную кабинетным чиновникам. Ладони у него были крупные, с характерными утолщениями на пальцах — я видел такие руки у кузнецов, оружейников и артефакторов, работавших с молотом ежедневно. Маркграф Татищев. Уральскоград.
Оба — маркграфы. Оба — те, кем я сам был год назад, когда жил в Угрюмихе и отбивался от Бездушных с парой сотен охотников. Между людьми, которые стоят на рубеже, существует особая связь, не требующая ни объяснений, ни доказательств. Ты либо знаешь, каково это — считать патроны перед ночной атакой, либо нет. Эти двое знали.
— Князь Платонов, — Невельский первым протянул руку, и пожатие у него оказалось жёстким, сухим, без показной силы. — Геннадий Невельский. Позвольте без долгих предисловий — не мой стиль.
— И не мой, — ответил я, кивнув на свободные стулья у стены. Мы отошли от стола на несколько шагов, но ни один из нас не сел. — Слушаю.
— Я следил за вашей карьерой с тех пор, как вы получили титул, — Невельский говорил негромко, без дипломатической обёртки. — Сначала из любопытства. Потом с интересом. Потом с уважением. Вы начали с того же, с чего начинаем все мы: деревня, частокол, нехватка патронов и толпа вечноголодных тварей за периметром. Только вы из этой точки дошли до четырёх княжеств.
— У меня были обстоятельства, которые это ускорили, — заметил я.
— У всех есть обстоятельства, — отрезал Невельский. — Не все ими пользуются, — его серые глаза, выцветшие от солнца и ветра, смотрели прямо, без маневрирования. — Благовещенск — далеко, и большинству князей в Содружестве плевать на то, что происходит за Уралом. Маньчжурская префектура давит на границу третий год подряд. Теневой тарселит, месторождение на нашем рубеже, — лакомый кусок. Маньчжурцам нужен ресурс, нам нужно его удержать. Мне нужны союзники, Прохор Игнатьевич. Настоящие. Не покровители, которые пришлют вежливое письмо и забудут, а люди, которые понимают, что значит держать оборону, когда за спиной тысяча вёрст пустого поля и ни одного подкрепления.
Я молча смотрел на него. Невельский не просил помощи, не искал защиты и не пытался произвести впечатление. Он оценивал меня, как один боевой командир оценивает другого, и говорил вещи, которые считал важными, без упаковки. За полтора года в этом мире я наговорился с дипломатами, интриганами и торговцами до оскомины. Маркграф с Дальнего Востока был как глоток свежей воды.
— Вы — единственный правитель в Содружестве за последние несколько лет, — добавил он, — кто получал маркграфский титул и знает, каково это. Остальные — наследники. Им достались стены, гарнизоны и бюджеты. Вам досталась деревня и сотня мужиков с охотничьими ружьями. И вы из этого сделали что-то боеспособное.
— Союзники — это взаимные обязательства, — ответил я. — Что вы можете предложить Благовещенску?
— Политическую поддержку, — Невельский ответил без паузы, как человек, давно сформулировавший ответ, — а при случае — обмен опытом. Ваши люди знают, как воевать с Бездушными. Мои знают, как воевать с маньчжурцами. Есть чему поучиться друг у друга. Остальное обсудим в рабочем порядке.
Татищев, молчавший до этого, переступил с ноги на ногу и вступил в разговор. Голос у него оказался глубоким, чуть хрипловатым, шуршал как гравий, и говорил он размеренно, взвешивая каждое слово.
— Позвольте и мне, — маркграф Уральскограда чуть наклонил голову. — Мой коллега — человек военный и мыслит категориями рубежей. Я, с вашего позволения, мыслю категориями дорог. Уральскоград, несмотря на постоянную опасность от Бздыхов, живёт торговлей. Сырьё с Урала идёт на запад, товары из Москвы — на восток. Караваны проходят через Муром, через Владимир, дальше на Москву. Раньше эти пути контролировали два разных княжества с разными пошлинами, разными правилами и разным уровнем безопасности. Теперь всё это контролируете вы.
— Верно, — подтвердил я.
