зал, не проверяла реакцию гостей, не оглядывалась на Волконских. Она смотрела вперёд, на митрополита, который поднимался с кафедры, опираясь на посох чёрного дерева с серебряным навершием.
Филарет начал обряд. Голос старика звучал неожиданно мощно для его лет, заполняя пространство собора до последнего свода. Седая борода до пояса, худощавое лицо с глубоко посаженными глазами, массивный золотой крест с изумрудами на груди — он стоял прямо, по-военному, и слова венчального чина ложились из его уст весомо, как кирпичи в стену. Я ловил обороты церковного языка и невольно сравнивал с тем обрядом, который помнил из прошлой жизни.
Тысячу лет назад, на берегу Ладожского озера, волхв обвязал наши с Хильдой руки кожаным ремнём, смоченным в медвежьей крови, и произнёс семь слов, которых я не понимал даже тогда. Хильда смеялась. Вокруг стояли три сотни дружинников, гудели факелы, и Синеус по пьяни чуть не упал в костёр. Всё было проще, грубее и честнее. Здесь — мрамор, позолота, хоровое пение и двести гостей, половина из которых прикидывала, как использовать этот брак в собственных интересах.
Филарет читал, я слушал вполуха и наблюдал. Сигурд Эрикссон, расположившийся через два места от Голицына, смотрел не на нас с Ярославой, а на Василису. Та сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, и, кажется, не замечала его взгляда, хотя я в этом сомневался. Далёкий потомок Хакона и дочь московского князя — будет занятно, если из этого всё-таки что-нибудь выйдет. Мне потребовалось усилие, чтобы не усмехнуться.
Отец стоял в третьем ряду, рядом с Захаром. Игнатий Платонов был непривычно неподвижен. Он смотрел на меня так, словно не мог до конца поверить, что всё это происходит. Что его сын, за которого он заложил дом, продал фамильные драгоценности и сел в долговую тюрьму, стоит сейчас у алтаря Успенского собора и женится на княгине. Захар, напротив, лучился самодовольством, будто сам всё это устроил.
На карнизе колокольни, в узком окне, виднелся знакомый чёрный силуэт. Скальд сидел нахохлившись и молчал, что случалось с ним примерно никогда. Обычно ворон комментировал всё подряд — от моего внешнего вида до качества местного мяса.
— Обменяйтесь кольцами, — произнёс Филарет, и его голос вернул меня к настоящему.
Ярослава повернулась ко мне и протянула левую руку. Пальцы у неё чуть дрожали — совсем немного, заметно лишь тому, кто стоял вплотную. Не так давно в ризнице по её щеке скатилась слеза, и она обнималась с тётей, которую не видела двадцать лет. Броня была на месте, спина прямая, лицо спокойное, а вот пальцы её выдавали.
Я взял её руку обеими ладонями и задержал на секунду дольше, чем требовал обряд. Ощутил тепло её кожи, едва заметную вибрацию магического резерва под поверхностью — аэроманты всегда чуть «гудели» на ощупь, как натянутая струна, которой коснулся ветер. Дрожь прекратилась. Ярослава посмотрела мне в глаза, и что-то неуловимое прошло между нами — что-то, для чего слов не требовалось.
Кольцо из белого золота с бриллиантом, которое я сотворил сам, легло на её безымянный палец. Белое золото — упрямый металл, требующий терпения и точности. Бриллиант я приобрёл в Москве во время недавней поездки.
Ярослава взяла второе кольцо — простой, крепкий ободок из белого золота без камней — и надела мне на палец. Металл лёг плотно, прохладно. Я сжал и разжал пальцы, привыкая к ощущению. Кольцо было хорошей работы, с правильно распределённым весом.
— Объявляю вас мужем и женой перед Богом и людьми, — голос Филарета прозвучал как колокол.
Собор ответил сдержанным гулом. Аристократы хлопали ладонями мягко, почти беззвучно — не от равнодушия, а от привычки. Такова была манера. Голицын хлопнул дважды и остановился, что для него означало высшую степень одобрения. Игнатий в третьем ряду вытирал глаза тыльной стороной ладони, не стесняясь и не скрываясь. Захар хлопнул себя по коленям и что-то сказал ему на ухо.
Федот стоял у колонны, скрестив руки на груди, и улыбался — широко, по-настоящему. Гаврила рядом с ним скалился во все зубы. Евсей кивнул мне, коротко и точно, как на построении. Для людей, которые ходили со мной на Кощеев, держали щиты над моей головой под градом пуль и видели, как я ронял десятиэтажное здание, этот кивок значил больше любых оваций.
Мы вышли на крыльцо собора, и я сразу оценил работу Саввы. Площадь перед Успенским собором, где полчаса назад Ярослава ударом направленного ветра откатила два тяжёлых автомобиля и опрокинула охранников, выглядела так, словно ничего не произошло. Оба чёрных седана Волконских были аккуратно отогнаны в дальний угол площади, развёрнуты капотами к стене — чтобы вмятины на корпусах не бросались в глаза. Выбоины в брусчатке, оставленные сдвинувшимися машинами, были прикрыты тремя цветочными корзинами, расставленными так, словно они стояли здесь всегда. Импровизация, выполненная за то время, пока мы были в ризнице. Савва заслуживал премии.
Журналисты по-прежнему стояли за оцеплением. Записывающие кристаллы на треногах были нацелены на крыльцо, репортёры с магофонами прижимали их к ушам, передавая прямые включения в эфир. Я насчитал семь кристаллов — семь углов съёмки, семь редакций, которые к вечеру выпустят материал. Вопрос был в том, какой именно материал: «Свадьба князя Платонова» или «Невеста князя Платонова атакует гостей у стен собора». Нужно было решить эту проблему быстро, но сейчас — не время.
Гости выходили за нами, рассыпаясь по широким ступеням. За оцеплением стояла толпа горожан, пришедших поглазеть на свадьбу. Гвардейцы в парадных мундирах держали линию оцепления, но без напряжения, просто обозначая границу.
Ярослава остановилась на верхней ступени, рядом со мной, и повернулась к площади. Рыжие волосы горели в солнечном свете, платье матери из шёлка цвета слоновой кости с серебряной вышивкой сидело великолепно. Шрам на щеке, обычно почти незаметный, сейчас побледнел на фоне чуть раскрасневшейся кожи.
Повисла короткая пауза, и Ярослава улыбнулась. Не той каменной улыбкой, которую она натягивала для официальных мероприятий. Не вежливой гримасой, которой одаривала дипломатов и просителей. Это была настоящая улыбка — немного растерянная, немного удивлённая, как у человека, который не может поверить, что всё это происходит с ним. Я видел такую улыбку у неё раз пять за всё время, что мы знали друг друга.
Толпа за оцеплением замерла на секунду, потом вздохнула на выдохе — единый, невольный звук, и следом посыпались аплодисменты. Не придворные хлопки, а настоящие, громкие, с криками и свистом. Кто-то бросил в воздух шапку. Бойцы в оцеплении переглянулись и заулыбались, нарушая уставную невозмутимость.
Я смотрел на Ярославу и
