её, не говорил ни слова, не пытался направить разговор. Просто был рядом, как скала за спиной, о которую можно опереться, если ноги подведут. Ярослава ощущала его присутствие кожей, и это присутствие удерживало её на плаву, не давая сорваться ни в ярость, ни в ту другую пропасть, которая разверзлась внутри, когда голос тёти произнёс забытое детское имя.
Евгения и Тимофей стояли напротив, у стены с дубовыми шкафами, заставленными церковной утварью. Цветные полосы витражного света падали на их лица, расчерчивая красным и синим знакомые скулы, знакомый оттенок волос, знакомую посадку головы. Сходство с матерью било под дых. Ярослава отвела взгляд, уставившись в каменный пол, пересчитывая выбоины на плитах, пока не почувствовала, что голос слушается.
Тишина длилась пять секунд, шесть, семь. Каждая из них весила как год.
— Говорите, — произнесла Ярослава первой, и собственный голос показался ей чужим: ровный, спокойный, ничего не выдающий. — У вас мало времени. Меня ждут в соборе.
Евгения вздохнула, словно набираясь сил, и начала рассказывать.
— Ты знаешь, каким был наш отец и твой дед? — спросила она, и Ярослава не ответила, только чуть сузила глаза. — Христофор Волконский. Тульский оружейник до мозга костей. Человек, который гнул сталь голыми руками и считал, что людей можно гнуть точно так же. Когда Лиза влюбилась в твоего отца, он вызвал её к себе в кабинет и поставил ультиматум. Семья или, — Евгения горько усмехнулась, — «этот ярославский щегол. Он именно так и сказал. Князь Засекин, глава древнего рода, а для нашего отца — 'щегол». Лиза, как ты знаешь, выбрала Фёдора.
Ярослава слушала и чувствовала, как что-то внутри неё, давно запертое и заваленное камнями, шевельнулось. Мать рассказывала ей эту историю по-другому. Короче, суше, без подробностей. «Я выбрала твоего отца, и они вычеркнули меня из рода». Мать говорила об этом так, словно резала ножом, быстро и точно, чтобы кровь шла недолго.
— Мой отец не просто отлучил её, — продолжала Евгения, и голос её, дрожавший поначалу, обрёл горькую устойчивость человека, который пересказывал эту историю много раз, хотя бы самому себе. — Он запретил всем в семье поддерживать с ней связь. Для Волконских Лиза перестала существовать. Её имя не произносилось за столом. Её портрет убрали из гостиной. Её комнату отдали под библиотеку.
— Я приезжала к вам дважды, — продолжила Евгения, и голос её стал глуше. — Первый раз, когда тебе не было и полугода. Лиза положила тебя мне на руки, а ты вцепилась мне в косу и орала, пока не заснула. Второй раз тебе было четыре. Ты уже бегала по дворцу, как ураган, и вовсю командовала прислугой.
— Я тогда был подростком, — добавила Тимофей, — и не мог ослушаться отца. Физически не мог. Ты не знала нашего отца, Яся. Он не терпел неповиновения ни от кого. Ни от рабочих на мануфактуре, ни от собственных детей.
Ярослава стиснула зубы при звуке детского имени, подавив рефлекторное желание оборвать дядю. Тимофей заметил её реакцию и опусти глаза, умолкнув. Пиджак на нём сидел ровно, руки висели вдоль тела, но Ярослава видела, как подрагивал мускул на его скуле, выдавая напряжение.
— Когда отец узнал о моих поездках, он не кричал. Христофор Волконский никогда не кричал, он считал это ниже своего достоинства. Он вызвал нас обоих, меня и Тимофея, в мастерскую и связал магической клятвой. Если кто-то из нас ещё раз свяжется с Лизой или с кем-либо из её семьи, мы будем отлучены от рода. И не только мы, — она сжала губы. — У меня к тому времени росли двое детей. Сын и дочь. У Тимофея появилась молодая жена. Отец всегда знал, куда бить, чтобы мы не ослушались.
Евгения замолчала, давая словам осесть. Ярослава молчала тоже. Лицо княжны оставалось каменным, только желваки ходили под кожей, перекатываясь у скул, как живые.
— Значит, вы знали, — проговорила она наконец, и под ровностью голоса пролегли трещины, тонкие, как разломы на стекле, которое вот-вот лопнет. — Знали, что мама умерла. Знали, что я осталась одна в шестнадцать лет. Знали, что Шереметьев назначил награду за мою голову. И ничего не сделали.
Евгения побледнела. Краска отхлынула от щёк разом, и веснушки, рассыпанные по скулам, проступили отчётливее. Тимофей опустил голову ещё ниже, уставившись в пол, и его руки сжались в кулаки.
— Мы не могли сделать это открыто, — ответила Евгения. Голос дрожал, как натянутая до предела струна, но она не прятала глаз, глядя на племянницу прямо, без уловок, без попытки спрятаться за словами. — Любой контакт, и мы теряли всё. Наших детей выбросили бы из рода. Как мусор. Как выбросили твою мать. Отец был жесток, Яся. Клятва не оставляла лазеек.
— Вы могли бы помочь хотя бы удалённо, — Ярослава не уступала, и её злость разгоралась заново. — Передать деньги через посредника. Нанять охрану. Послать кого-нибудь. Что угодно!
Евгения горько усмехнулась, и морщины у её рта прорезались глубже.
— А кто, по-твоему, — произнесла женщина, чуть подавшись вперёд, — сделал так, что на тебя не было покушений от каждого охотника за наградой в Содружестве?
Ярослава запнулась. Заготовленная фраза, уже лежавшая на языке, застряла на полпути. Впервые за весь разговор она сбилась не от гнева, а от неожиданности. Руки, сжатые в кулаки, чуть ослабили хватку.
— На меня нападали, — возразила она, подбирая слова осторожнее, чем секунду назад. — Несколько раз, за пределами Твери. А основную защиту мне давала Варвара Разумовская.
— Да, — кивнула Евгения, — мы не смогли остановить всех. Были те, до кого мы не дотянулись, и были те, кто оказался слишком упрям, несмотря на деньги и угрозы. Ты сама знаешь, как устроен рынок наёмников: всегда найдётся дурак, которому плевать на предупреждения. Отвадить всех невозможно, — она сделала паузу, подбирая слова. — Зато очень многих мы отвадили. Тульские оружейные артефакты покупают большинство ратных компаний и наёмников-одиночек в Содружестве. Через наши мануфактуры проходят тысячи заказов в год. Когда кто-то из клиентов брал контракт на рыжеволосую девушку из Ярославля, мы узнавали об этом раньше, чем охотник успевал собрать дорожную сумку. Одних предупреждали. Другим предлагали более выгодный контракт в другом направлении. Третьим, — она помедлила, и в её голосе прозвучала тульская сталь, наследственная и холодная, — объясняли, что с Волконскими лучше не связываться.
Ярослава молчала. Внутри неё что-то перестраивалось, медленно и болезненно, как кость, сросшаяся неправильно и ломаемая заново, чтобы срастись ровно.
— Мы работали с Разумовской, — добавил Тимофей негромко, подняв наконец голову. Глаза у него оказались светлее, чем у сестры, но взгляд всё таким же прямым, не бегающим. — Вместе. Координировали усилия. Мы сами попросили,
