груши, сами себя убеждали, что ему и в голову не придет смотреть в окно.
Анча задрала голову. Над ней волновалась высокая зеленая крона.
Она скинула туфли, забралась на самый верх дерева и прижалась щекой к последним, самым тонким ветвям. Мир, если смотреть на него сверху, выглядел совсем иначе. Анча чувствовала себя в безопасности, когда видела его под собой таким простым и понятным, как линии на ладони.
Однажды они с Ленкой точно так же подсматривали с дерева за влюбленной парочкой, сидевшей на лавочке. Девушка все отодвигалась поближе к краю, а потом, когда лавочка кончилась, девчонки слезли с дерева, сорвали ветки жасмина и розы и бросили ей. Парень было распетушился, но девушка только рассмеялась, помахала им и спрятала цветы в сумочку.
В парке они еще слушали и рассказы стариков. Те все вспоминали про то, что было раньше. Каждую зиму кто-нибудь из них умирал, и остальные потом еще долго обсуждали его недуги, достоинства и слабости. И с облегчением говорили, что теперь, раз солнышко показалось, они протянут еще годок.
В конце парка они однажды нашли кошку, у которой родились мертвые котята. Они хотели забрать ее, но та бросилась через дорогу, и ее задавил автомобиль.
И появляющиеся в конце февраля на тротуарах полосочки воды под покровом льда, всегда вселявшие в них столько радости — скоро весна!
Анча была готова на все, лишь бы это не кончалось.
И вдруг ей пришло в голову: вот если бы было можно остаться здесь, наверху. Внизу у нее никого нет.
И она не хочет быть одна.
Она уже знала, что скоро что-то должно произойти. Она не знала, что именно, но что-то обязательно должно было случиться. Лишь бы скорее прошла эта мучительная боль в груди.
Пер. с чешского И. Сырковой.
Богумил Ногейл
СУББОТНИК
В пятницу Майка обходила одну за другой комнаты, записывая на субботник. В окна лилось солнце, стояла невыносимая жара, а она бродила с разлинованным листком и искала желающих поработать в субботу. И кому это пришла в голову такая мысль — работать в субботу, когда солнце палит, за городом блестит речка, благоухает лес, а трава как перина — ложись, закинь руки за голову да гляди в небо, не думая ни о чем, потому что человеку и так приходится слишком много думать в течение недели. А Майка переходила из одной комнаты в другую с листком в руке и говорила о том, что на сотнях гектаров лежит солома, оставшаяся после комбайнов, и наш долг заботиться о будущем урожае, то есть обращалась к нам с такими речами, каких от нее никто и не слыхивал.
Народу записалось немного. У одного тут болело, у другого там, у женщин ничего не болело, но их ожидала либо большая стирка, либо генеральная уборка, либо очередной религиозный праздник, то есть какие-то такие ненужные заботы, которые, слава богу, не касаются мужчин.
Майка подошла и ко мне, покрутилась рядом, положила руку на плечо, заглянула в лежащие на столе бумаги, пощекотала, мне волосами лицо. И так до тех пор, пока наконец я не записался. Когда дверь за ней закрылась, мой коллега, сидевший за соседним столом, постучал себя пальцем по лбу и с явной насмешкой произнес:
— Ты что, ненормальный? Неужели не видишь, какая прелесть на улице?
— Вижу, не слепой, — ответил я. — Только не понимаю, почему я не могу поехать на субботник.
— Откуда у людей такое берется, — удивился сосед и опять принялся за работу. И все, кто был в нашей комнате, моментально погрузились в дела, словно боялись, что я начну их агитировать, когда на улице так хорошо, когда за городом блестит речка, благоухает лес, а трава как перина — только ложись на нее да гляди в небо.
В субботу я проснулся рано. Фасад дома напротив кривился в струйках воды, стекавших по стеклу. Было пасмурно, но так бывало каждое утро, однако сегодня полумрак напоминал мне грязную воду, которую выливали из корыта. Шел дождь. Капли стучали по жестяному подоконнику, в водосточной трубе шумела вода. Я лежал, смотрел на этот потоп, но мне и в голову не приходило, что все это может помешать мне отправиться на субботник. Я нисколько не обрадовался дождю, хотя в принципе и мог бы, потому что при дожде не бывает никаких полевых работ — все насыщено водой, солома мокрая, так что зачем ее убирать.
Мне бы повернуться на другой бок и дать храпака, потому что было полшестого утра, да к тому же суббота, а известно, что в субботу, да в такую рань, да еще при условии, что не просто шел дождь, а был настоящий ливень, мог вылезти из постели только не совсем нормальный человек. Но я, как ни странно, не хотел ничего этого принимать во внимание. Я вылез из-под одеяла, опустил ноги на холодный пол и уставился на будильник. Большая стрелка медленно ползла вниз, и, когда она достигла цифры, «шесть», будильник зазвенел. Он словно сорвался с цепи и, конечно, разбудил родителей в соседней комнате. Тотчас же в дверях появилась мама в длинной ночной рубашке и зашептала:
— Что такое? Ты забыл, что сегодня суббота? Ложись и досыпай! И дай отдохнуть другим.
Я ответил ей, что ничего я не забыл, что я записался на субботник, но мама, к моему удивлению, как тот парень из нашей комнаты, постучала пальцем по лбу, покачала головой и спросила:
— На какой еще субботник?
Я сказал, что после уборки урожая комбайнами осталось… Мама тотчас позвала папу, чтобы он посмотрел на этого сумасшедшего парня, который в такой ливень собирается идти на субботник. Она сказала, что при такой погоде никакого субботника не может быть, что все нормальные люди сидят дома и, если это их волнует, ругают плохую погоду и сетуют, что солома гниет, а зерно прорастает, что в конечном итоге будет мало хлеба, а если это их не волнует, то радуются, что в такую погоду не надо бежать на субботник. Я им ответил, что хоть это меня не волнует, но в то же время и волнует, поэтому я должен идти. Мама пошла на кухню варить кофе. В субботу в нашей семье всегда варили особый кофе, чтобы по всему дому распространялся такой аромат, какой был у кондитера Мейнла, к которому мама ходила за покупками в давние времена. Я посоветовал маме, чтобы она ради меня одного не варила кофе, что я выпью и
