если провалился на льду. Здесь не лед, а железо, но всё та же фигня.
Так, сначала надо успокоиться. Это сделано. Затем медленно перенести свой вес на поверхность льда и распластаться на как можно большей площади. Подтянуться. Оглядевшись и стряхнув с лица воду, я заметил недалеко подходящую корягу и вытянулся в её сторону. Ну же, ещё чуть-чуть.
Что-то неожиданно схватило и потянуло меня за шиворот. Мои руки крепко ухватились за железную корягу, я напрягся и подтянулся к ней. Ну же, ещё немного… Нога почувствовала опору и резко оттолкнулась – я проскользил на смазке, пройдясь животом по своей когда-то спасительной железке и скатился вниз, сильно приложившись обо что-то головой. Послышался громкий железный удар.
Не знаю, сколько времени прошло. Несколько капель упало мне на лицо и затекли в глаз. Я лежал в яме, уже слегка заполненной водой. Голова звенела. Надо мной навесом развернулись железные листы. Я протер глаза и поднялся на ноги. Вода захлюпала, залившись в кроссовки. Ливень громко барабанил по навесу, но левое ухо уловило какой-то звук. Подумав, что вода залилась внутрь, я слегка занервничал. Встряхнув головой, я прошёл к "стене". Она оказалась цельной, покрытой огромным слоем пыли. Я натянул рукав мокрой куртки и протер кусок перед собой. Ахнул.
–Чтоб тебя..
Это был экран. Огромный, высотой в полтора моих роста, и шириной в два. Сверху вниз по нему шли строчки кода: они то появлялись, то исчезали, меняясь с огромной скоростью.
Вода с неба не прекращалась до наступления темноты. Молнии сверкали в проёме между навалами мусора, освещая куски металла и торчащие из них провода, куски обшивки аккумуляторов, куски стеклянных и пластмассовых экранов отбрасывали ослепительные блики. Со всех сторон текли стремительные потоки жидкости с тёмными разводами смазки, бензина и кислоты. Какое-то время я просидел на небольшом сухом островке, прислонившись затылком к холодной поверхности огромного экрана и обняв рюкзак. Я попал в ловушку.
Становилось совсем темно. На кусках обшивки уже видны были желтые блики от мерцающих на экране символов.
В детстве во время грозы маленький ребёнок прячется в безопасное одеяло, защищающее от всех существующих ужасов. За окном в истерике ревёт пробудившийся ото сна демон, в недовольстве метая молнии и стуча своими щупальцами в окна, но даже он не способен пробиться сквозь мягкую поролоновую броню. В детстве я с фонариком залезал к Майе в кровать, и мы обнявшись засыпали под звуки дождя.
И вдруг я, совершенно неожиданно даже для самого себя, заплакал. Позорные, позорные слёзы потекли по моим мокрым от дождя щёкам. Я принялся истерично размазывать их по лицу, стараясь избавиться от них и охватившего меня чувства стыда. Тоже мне, Андрей Болконский. Мысль об этом ударила меня, словно отрезвляющая пощёчина. Встряхнувшись, я встал и решительно принялся выбираться.
Философы, безусловно, выделяются среди других людей. Они, как правило, погружены в непрерывный процесс анализа окружающей обстановки и самокопания. Рано или поздно – это обязательно происходит – в них рождается и понемногу разгорается некое осознание – истинное или ложное – некоего превосходства над другими людьми. Оно появляется совершенно самовольно, поражая, как болезнь, даже самые бескорыстные натуры. Ощущение способности ставить всему оценку опьяняет, слегка затуманивая разум. А потом наступает очередь депрессии. Она начинается тогда, когда философ приходит к главной великой истине – всё вокруг бессмысленно. Главный тезис всей философии в конце концов всегда заключается в бесполезности существования.
Есть люди, про которых смело можно сказать, что они находятся на самой беспросветной глубине навозной кучи. Но они живут, смело и упёрто запихивают всё куда подальше и прут вперёд, словно бросая вызов этому миру. Эти люди чужды философии, они имеют от неё крепкий иммунитет.
В моём классе была девчонка. Её звали Кэсси Клер, у неё были рыжие волосы, множество маленьких коричневых веснушек на щеках и просто море активисткой энергии. Кэсси боролась за права тех, кого свезли в техзону: она печатала и раздавала листовки, клеила повсюду мотивирующие плакаты и совершала регулярные поездки в их самые бедные районы. Однажды она пришла в школу с разрисованной в компьютерных схемах, механизмах и шестерёнках рукой. Увидев это смелое безобразие, учителя тут же вызвали родителей на воспитательную беседу, после которой Кэсси не могла приходить в школу следующую неделю. Рисунок, на счастье окружающих, оказался выполненным хной, и каждый день девушке приходилось сидеть и тереть мочалкой измученную руку. Но даже после этого Клер ходила по школе с высоко поднятым подбородком. Естественно, здесь не обошлось без угнетения. Из-за своих специфических взглядов и увлечений Кэсси пользовалась печальной популярностью у школьных задир. Девушка против воли примерила на себя роли тайной жены киборга, приёмной дочери кофемашины, облучённой крысы и несколько других не менее оскорбительных прозвищ.
Честно говоря, Кэсси мне нравилась. Я чувствовал её огромную силу духа, она привлекала меня и одновременно пугала, не давая сил собраться и подойти. Но однажды мне выпал удачный шанс: я опоздал на урок, и все места в классе оказались заняты, но Клер, как обычно, сидела совсем одна. Она даже не посмотрела на меня, когда я аккуратно приземлился на соседний стул и принялся раскладывать свои учебники. Сидела дальше и молча писала что-то карандашом в клетчатой тетрадке. Часть урока прошла в молчании, я собирался мыслями и бросал на неё любопытно-неуверенные взгляды. Наконец учитель биологии отвернулась к доске, и кто-то со стороны кинул в нас несколько бумажек. Это привело меня в чувства.
– Кэсси, я….
–Не надо.
Её резкий отказ сбил меня с толку.
–Что?
Она не переставала что-то писать.
–Не надо меня жалеть. Жалость обозначает ощущение превосходства над человеком, которого жалеешь. Я не нуждаюсь в твоей жалости.
Мне вдруг стало жутко стыдно. Почувствовав, как лицо стремительно краснеет, я неожиданно выпалил:
–Вот ещё, жалеть? Тебя? Жену киборга? Больно надо!
И я усердно принялся что-то строчить, делая вид, что полностью погрузился в ротовой аппарат жуков.
Некоторые моменты нашей жизни даже спустя время признаются нами неизмеримо страшными. В жизни каждого есть такая ситуация, воспоминания о которой заставляют произвольно бежать по спине целые полчища мурашек. Когда-нибудь я забуду то, как в сильную грозу карабкался вверх по скользким кускам металла, цепляясь за то, что когда-то могло думать или двигаться, выплевывая попадающие в рот ручейки чего-то гадкого и ощущая, как вся носоглотка наполняется парами бензина. В темноте мелькали редкие отблески капель, мокрая и рваная одежда прилипала к телу, а в увязающих в мягкой жиже кроссовках громко хлюпало. Я ускорялся
