требую.
С этими словами капитан подмигнул своим офицерам, и те поддержали своего командира непринужденным смехом... однако ж поглядывая на верхотуры с тою же опаской.
– Что ж. По рукам, – живо проговорила девица и столь же деловито обратилась ко всему эскадрону: – Условия приняты. Прошу следовать за мной, господа.
И она тотчас направилась к своей коляске, поджидавшей ее вдали.
Почудилось мне, что походка ее сделалась усталой, а плечи едва подрагивали, как если бы она на ходу с большим усилием сдерживала слезы… Я восхищался ею и в ту минуту, будучи готов уже презреть законы благородного поединка и первым же делом отдать за нее жизнь, если бы вдруг капитан переменил свое решение и битва все же завязалась.
Не стану перечислять всех комплиментов и эпитетов, коими наградили вдогонку барышню Верховскую французские гусары, ожив, обретя дар речи и тронувшись, наконец, с места. Все эпитеты были банальными и в превосходной степени, ни одного непристойного или ироничного, пусть даже иной и граничил с солдатской вульгарностью. Ясное дело, уже готовилась междоусобица за ее сердце, были в строю помоложе и посмазливее матёрого капитана, и любая непристойная шутка могла прямо здесь обернуться вызовом на дуэль, спешив и прибавив нашему с Евгением полку еще пару-другую вояк. Вот и Евгений не сдержал чувств, о себе уж умолчу более.
– А что, пожалуй, возник еще один весомый повод для нашего поединка, – шепнул он, склонив голову.
– Если вы, лейтенант, хоть единым намёком смутите сие, пусть и беззаветно отважное, но явно неопытное создание, я вас убью непременно, – пообещал я Евгению.
– Вот и чудесно! Чудесно! – потер руки лейтенант.
Гусары меж собой продолжали шутить, но все косясь на склон и за сим рискуя въехать на постой с кривошеей. Многие на ходу проверяли пистолеты, кое-кто из нерадивых и незапасливых взялся заряжать на ходу.
И вот, пока ближайшие четверть часа пройдут даже не на рыси, а на шагу, я вновь позволю себе повернуть время вспять и рассказать немного о помещиках Верховских и том, что происходило в имении Веледниково днем-другим раньше.
Вообрази себе, любезный читатель, бунт.
– Вот уж невидаль, труд невелик! – скажет ныне любой, разве что спросит: – А какой нужно вообразить? Всякие бунты на Руси заваривались, да выкипали, и только горелым долго несло да одинаково от любого из бунтов.
Уточню: бунт дворни, при барине состоявшей в нижних чинах. «Так то и воображать нечего! – усмехнется едва не всякий читатель, разве что не девица, на французских романах взращенная. – Репетиции бунтов подобного рода можно, что ни вечер, видеть на Руси под каждым кабаком. Один напившийся ухарь-затейник, пара слабосочных и визгливых подпевал при нем да еще для зрелища и крика народец кругом. И случаются бунты такие, если только сам кабатчик не в больших силах. Или же, на самый худой конец, бунт отчаяния, когда уж лучше совсем не жить, чем жить под каким-нибудь одуревшим извергом. На такого ли вы барина намекаете?
Барин как барин, скажу я: в меру строг, но отходчив редкостно. Не поверить: сам, бывало, к мужикам с вином ездил, да не с каким-нибудь, а с французским, приучал их морды не кривить от чужеземной кислятины, да и дворню ближнюю не умучивал.
Вижу недоумение. Что ж, прибавлю оного: бунт был панический.
Вообразить такой бунт трудно, и без разъяснения не обойтись. Но первоначально обязан я кратко, по-военному представить самого помещика Аристарха Евагриевича Верховского, отца прекрасной и отважной девицы.
Ямбургского гренадерского полка поручик в отставке. Росту весьма высокого, широкоплечий, с умом объемистым и образованным, к случаю пытливым и изобретательным, однако ж нимало не расчетливым и разбегающимся. Души широкой, вспыльчивой и, как уже было сказано, быстро и до слез отходчивой и, увы, пьянству с молодости преданной.
В год Бонапартова нашествия отставному поручику Верховскому пошел шестой десяток и, видя его, когда он был еще на ногах и в силе, можно было сравнить его с древним, но давно заброшенным замком-цитаделью: величав и грозен, но уже совсем развалина, вызывающая скорее вздох грусти, нежели благоговения.
Гренадерская молодость Верховского пролетела весело и разгульно и, как и молодость моего отца, не блеснувши особенными воинскими подвигами. Старший брат поручика, тоже гренадер, и вовсе был убит на дуэли… Горе матери так потрясло впечатлительного Аристарха, что он поклялся ей перед иконой Богородицы, что никогда никаких ссор ни с кем затевать не будет, как и напрашиваться на них сам. Лучшим способом исполнить клятву при таком характере было выйти в отставку.
Мать, между тем, оставалась столь безутешна, что вскоре угасла, а за ней вскоре последовал и обожавший ее супруг, помещик Евагрий Николаевич Верховский, за коим имелись дом в Москве, четыре обширных имения в двух губерниях и несколько тысяч душ.
В одночасье Аристарх сделался наследником немалого состояния. Будучи по натуре любопытным и любознательным, он проездился по Европе, где, по его собственным поздним уверениям, блистал подвигами амурными. Но вскоре все наскучило ему, он загрустил, вернулся в отчизну и предался тому развлечению души, кое обычно не прекращается само, как пожар засушливым и жарким летом, до тех самых пор, пока не выжжет все селение дотла. Коротко говоря, помещик взял в друзья и попутчики жизни бутылку вина и колоду карт.
Некоторого времени потребовалось, чтобы прокутить и спустить три имения из четырех, притом самых больших. Четвертому имению, Веледниково, самому маленькому и неприметному средь лесов, должно было бы уйти первым, кабы Верховский как-то нечаянно не запамятовал о нем, поелику ни разу в нем и не был. Когда черед дошел до того, чтобы и это гнездо поставить на кон, отставной поручик вдруг сделал передышку, задумался. Что была за чудесная минута раздумья, как не чудо! Может статься, мать Аристарха умолила там, в Царстве Небесном, его Ангела-хранителя в последний раз окликнуть непутевого сына, дать ему подзатыльник крылом… В общем, Аристарх решил прежде, чем расставаться и с этой частью наследства, глянуть на нее одним глазком. Для чего? Да просто из природного любопытства! И в тот же день он отправился в путь – благо, Веледниково, как ни удивительно, стояло к столице ближе прочих усадеб, уже к тому дню потерянных.
И вот, на самом въезде в усадьбу, под вечер он был остановлен, можно сказать, таким же беспримерным пикетом, коим много позже был остановлен эскадрон французских гусар, и могла бы быть, полагаю, остановлена
