Когда крестовый поход подошел к концу, то некогда процветающий и свободный Лангедок вновь вернулся к тому варварству, которое было характерно для всей Западной Европы XIII века. Одним из примечательнейших достижений крестового похода против альбигойцев стало создание, с одной стороны, монашеского ордена доминиканцев, а с другой — святой инквизиции.
Два этих события были накрепко связаны между собой общей причиной. Испанский монах Доминик Гузман, который всей душой поддерживал крестовый поход папы Иннокентия III, организовал в 1216 году по этому случаю монашеский орден, получивший название в честь своего создателя, а несколько позднее, в 1233 году, именно доминиканцы создали святую инквизицию — передовой отряд католицизма, призванный бороться со всякого рода ересями.
К 1243 году всякое организованное сопротивление было сломлено, за исключением нескольких крепостей. Одна из них носила имя Монсегюр. Ее оборона продолжалась больше года с таким небывалым мужеством и отчаянием, что вполне могла бы быть приравненной к защите знаменитой крепости Массад во время иудейской войны, описанной Иосифом Флавием.
Но и после падения Монсегюра катары не сдались. Еще целых 50 лет после своего поражения небольшие анклавы еретиков скрывались в пещерах, продолжая мстить своим обидчикам и вести тайную войну, напоминающую современные партизанские действия. Центром их сопротивления стали подземные галереи города Провэна. С XI века это были владения графа Шампанского. Подземелья существовали здесь с доисторических времен. Сеть туннелей тянулась под холмом, образуя настоящие катакомбы, множество залов в самом сердце земли, и везде можно было встретить древнейшие надписи и обрядовые рисунки друидского происхождения. Они были выбиты еще до прихода римлян. Цезарь шел поверху. Легионы несли своих непобедимых орлов, а под его ногами зрел заговор, готовилась западня, в которую обязательно должны были попасть некоторые из римских легионеров.
Опыт своих предков друидов переняли и загнанные в угол катары. Они ни за что не хотели сдаваться и вели подземную войну с победившим их на поверхности надменным папством. Дети Света ушли во Тьму, ибо Свет и Тьма лишь части одного и того же, и чем ярче горит свеча, тем гуще тень, отбрасываемая ею.
Если бы во время одного из тайных собраний сюда ворвались враги, заговорщики могли бы скрыться в считанные секунды в неизвестном направлении. Зная все ходы и выходы, катары могли легко появиться в любой нужной им точке и неожиданно броситься на врагов, устроив им в темноте настоящую резню во имя почитаемого еретиками Бога Света. «Совершенные» разрешали им в таких случаях убивать живые существа даже с теплой кровью, ибо христианин для них отныне приравнивался к змее, мерзкой жабе и тупой рыбе в пруду, ибо у каждого, кто решался принять этот отчаянный бой в кромешной тьме, где в полной неразберихе доводилось резать и своих братьев, перед глазами стояли призраки беззащитных обнаженных детей, которых христиане бросали в костер инквизиции, как дрова, так как общий помост предназначался лишь для взрослых.
К скрытым катарам, ничего не забывшим и ничего не простившим, относился и хранитель королевской печати Гийом де Ногаре. «Совершенным» он стал потому, что давно уже отказался от всего земного и жил лишь одной местью, местью католической церкви и всему христианскому миру. Он был причислен к такой категории избранных даже среди «совершенных», для которых просто не существовало никаких нравственных устоев, проповедуемых христианством.
Внимательно рассматривая восточный орнамент своего полога, королевский легат медленно погружался в состояние сладостных воспоминаний. Он ясно увидел картины недавнего прошлого, когда ему пришлось арестовать по приказу короля самого папу римского. Старик был так напуган, что даже не сразу понял, в чем дело. Ох, какая это была сладостная минута! Многие братья отдали бы собственную жизнь лишь для того, чтобы отвесить пощечину тому, кто считался наместником Бога на земле, и тем самым отомстить за всех замученных, невинно убиенных, за всех сожженных и за тех детей, которые своими телами помогали гореть своим же родителям. Какой триумф! Какая победа! Именно пощечина! Разве заслуживает жаба чего-то еще? И это он, Гийом де Ногаре, мог сделать такое! Он! И никто другой. Он — «совершенный» из «совершенных».
Ногаре вспомнил, как занес уже было руку, чтобы отвесить пощечину понтифексу, но потом словно опомнился и приказал сделать это Скьярре Колонне, которого Бонифаций VIII всячески притеснял до этого. В противном случае у короля могли возникнуть серьезные подозрения относительно того, в кого на самом деле верит его преданный легат.
Однако предаваться сладостным воспоминаниям времени не было. Ногаре чувствовал, что король замышляет что-то еще более грандиозное, чем простое оскорбление папы римского. Как изменились времена! Еще сто лет назад, когда братья катары отчаянно дрались за свою жизнь, и подумать нельзя было, что кто-то из них когда-нибудь окажется на службе у короля и по его приказу будет делать все, чтобы расшатать изнутри и развалить авторитет христианской церкви.
Следующим шагом короля должен быть удачный ход против рыцарей Храма. Если авторитет папы пошатнулся, то теперь эти поборники веры оказались совершенно беззащитными. Зная короля, Ногаре мог предположить, что его повелитель ни с кем не захочет делиться властью. Недавно храмовники оскорбили Филиппа тем, что отказались сделать его своим почетным рыцарем, а также не стали вступать в союз с орденом госпитальеров, на который у короля Франции было большое влияние и где он хотел утвердить свою власть, сделав Магистром объединенного ордена одного из своих братьев.
Помимо всего прочего, правитель Франции уже начал собирать компрометирующие орден сведения. Ногаре по приказу короля присутствовал при допросе одного из перебежчиков, некоего Эскена де Флойрана из Безье, помощника приора Монфокона. Явно для святой инквизиции собиралось досье для дальнейшего обвинения ордена в ереси.
Продолжая вглядываться в причудливый восточный орнамент, Ногаре испытал прилив радости. Это та самая инквизиция, которая и была создана для уничтожения его братьев катар. А сейчас он, Ногаре, может спокойно использовать сие грязное орудие в своих целях и с помощью некогда неумолимого палача привести на эшафот тех, кто по праву считался самым надежным оплотом христианства.
Сначала он с помощью той же святой инквизиции бросит в костер весь орден чванливых храмовников, а затем с помощью обезумевшего короля и весь мир, поклоняющийся не истинному Богу, Богу Света и Чистого Духа, а жалкому ремесленнику, создавшему эту гнилую, разлагающуюся тюрьму, называемую материей.
Неожиданно сладостные грезы Ногаре были прерваны громким стуком в дверь. Гийом застыл посреди комнаты, боясь, что в порыве страсти он мог вслух высказать то, о чем не осмеливался вплоть до этого момента признаться самому себе.
На пороге появился слуга.
— В чем дело? — резко осведомился королевский легат.
Слуга был бледен и от волнения переступал с ноги на ногу. Вся его жалкая и нерешительная фигура говорила о том, что принесенная им весть не из приятных.
— Ну! — торопил его Ногаре.
— Король… Он у тамплиеров!
— Как!
— Во время бунта рыцари предложили ему свой замок в качестве убежища.
Начинающий было разгораться факел Смерти вдруг стал гаснуть, превращаясь на глазах в безобидную головешку.
Тайна Монсегюра
Ересь катар еще во время пресловутого крестового похода начала обрастать легендами, и одна из этих легенд говорила о некоем сокровище, которое и хранилось в осажденном Монсегюре. Феодалам севера было известно, что еретики обладают несметными богатствами. Альбигойская вера запрещала еретикам носить оружие, однако катары, оправившись от шока, произведенного первыми массовыми сожжениями безоружных людей в кострах инквизиции, нашли средства, чтобы нанять для защиты своих городов хорошо обученных и прекрасно вооруженных наемников, запросивших, между прочим, немалые деньги за свои услуги. Впрочем, происхождение подобных средств на оборону можно было объяснить щедрыми пожертвованиями богатых феодалов, которые также считались членами альбигойского сообщества.
Но по мере развития крестового похода среди рыцарей все больше и больше укреплялось мнение, будто сокровище катар имеет прежде всего мистический, а не материальный смысл и что некая вещь, весьма важная и таинственная, скрывается еретиками за неприступными стенами Монсегюра. Однако после падения города крестоносцы так ничего и не нашли. Правда, во время самой осады, в завершающей ее стадии, непосредственно накануне сдачи крепости на милость победителей, имел место весьма необычный инцидент, о котором и следует упомянуть в связи с тем, что творилось сейчас у башни Тампль, где король Франции столь неожиданно обрел для всех убежище.
