собралось много эллинизированных интеллектуалов, для которых эти вопросы не значили ничего. Но для общей массы греков сам по себе факт поддержки унии со стороны лиц, склонных забыть Православие и променять его на языческие традиции, был очень красноречив. Безусловно, эта связка «уния-аристократия-неоязычество», в действительности очень слабая, нередко едва призрачная, но тем не менее существовавшая, придавала факту переговоров с Римом некий демонический оттенок[927].
Возможно, быстрая помощь Запада позволила бы изменить эту оценку. Но никаких солдат и денег больше не поступало, а некоторые римские легаты, к сожалению, вели себя чрезвычайно дерзко. Особенно выделялся архиепископ Леонард Хиосский, откровенно презиравший византийцев. Он потребовал от императора арестовать оппозицию и отдать ее представителей под суд. Разумеется, св. Константин XI и не думал так поступать. 15 ноября 1452 г. он вновь собрал синод и предложил 15 епископам-ортодоксам письменно изложить свои возражения на унию. Василевс надеялся, что таких замечаний будет немного, и при разумном диспуте они могут быть разрешены.
Потопление османами венецианского судна в ноябре того же года вызвало новый взрыв паники в византийской столице. Вновь сторонники унии заняли довлеющие позиции и 12 декабря 1452 г. в храме Святой Софии была даже отслужена совместная Литургия с участием папских легатов, императора св. Константина XI Палеолога и всего царского двора. Естественно, имя папы Николая V было торжественно помянуто на службе. Хотя по всему городу бродили монахи и монашки, призывно крича: «Мы не желаем помощи от латинян! Нам не нужен союз с ними! Избавимся от почитания опресноков!» — это была большая дипломатическая победа императора[928].
Открытое провозглашение унии дало новый положительный импульс для добрых отношений Запада с Востоком. К сожалению, военная помощь так и не поступала, а папские легаты вели себя все более и более вызывающе. Уже упоминавшийся архиепископ Леонард пренебрежительно отмечал, что, по его мнению, сам император св. Константин XI является притворщиком и на самом деле не желает унии. Можно представить, каким тоном он разговаривал с другими византийцами и какие послания направлял в Рим! Очень мешал и Геннадий Схоларий, которого император даже попытался нейтрализовать скромным и тактичным кардиналом Исидором. Царь едва не поставил того Константинопольским патриархом, но не решился, зная настроения в народе. В целом уния имела многие шансы на осуществление, если бы действия императора были подкреплены войсками с Запада. Но в отсутствие помощи наступило скорое разочарование, и многие рядовые византийцы старались избегать посещения храма Святой Софии, «запятнанного» унией, и приходили лишь в те церкви, где служили священники-ортодоксы[929].
В эту тяжелую минуту очень помог кардинал Исидор. Сам этнический грек, он прекрасно понимал тяжелое положение императора, а потому направлял в Рим оптимистичные отчеты. Исидор справедливо рассудил, что в деле объединения Церквей нужно надеяться на Бога, а не на административные меры, на которые была скора Римская курия. И действительно, его позиция много способствовала реальному ожиданию помощи от Запада[930].
Пока в Константинополе шли горячие, но пустые дебаты, а Рим судорожно искал источник помощи гибнущей Византии, султан Мехмед II тщательно обдумывал план военной кампании следующего года. По обыкновению, ни один человек не знал наверняка, о чем думает повелитель османов, долгими зимними вечерами расхаживавший по своему дворцу в Адрианополе. Иногда по ночам он выходил в город, стараясь остаться незаметным. И если кто-то узнавал его, султан своей рукой убивал такого несчастного, находя в этом наслаждение. И даже близкая охрана ни разу не слышала от него ни одного слова, позволяющего догадаться о думах Мехмеда II. Лишь однажды он проговорился, вскричав своему визирю, сделавшему ему роскошный подарок: «Есть только одна вещь, которую я хочу. Дайте мне Константинополь!»[931]
Наконец, в конце января 1453 г. султан созвал своих визирей. В длинной речи он напомнил собеседникам о славных победах предков и особо отметил, что никогда Османская империя не будет чувствовать себя в безопасности, пока Константинополь принадлежит византийцам. «Этот город находится в самом сердце нашего царства, он удобно расположен и на суше и на море и он с самого начала доставлял нам хлопоты и затевал войны, доставляет их и теперь, вмешивается в наши дела, подкарауливает нас в беде и причиняет вред. Кто не знает, что Константинополь обратил против нас весь Запад. И христианам удалось бы победить нас, если бы не воинское искусство, опыт и отвага Баязеда, который помешал им, разрушил их замыслы и нанес им сокрушительное поражение. Дело ясное, — этот город не успокоился и никогда не успокоится, будет сопротивляться нам, не прекратит войну и смуты до тех пор, пока мы терпим его, не уничтожим или не покорим своей власти»[932].
Да, продолжал Мехмед II, осада потребует значительных расходов, но они окупятся в быстрое время. Кроме того, византийцы слабы и осада не представит большой опасности для османов. К тому же разве можно исключить, что, пока османы думают, кто-то более сильный захватит Константинополь? Безусловно, стены и укрепления византийской столицы кажутся неприступными. Но в действительности их разрушит турецкая артиллерия. Нужно пользоваться моментом, пока помощь со стороны Запада действительно не поступила грекам. Сейчас — или никогда! Присутствовавшие были поражены энтузиазмом и зрелостью мыслей молодого султана. Естественно, никаких возражений не последовало, и визири единодушно провозгласили войну с Византией[933].
Как только решение о войне было принято, султан тут же отдал приказ армии Караджа-бея осуществить нападение на города Селимврия, Перинфос и другие населенные пункты греков на побережье Мраморного и Черного морей. Таким способом Мехмед II попытался изолировать императора от его братьев в Морее, которые могли прийти к нему на помощь. И результат оправдал ожидания — города были взяты штурмом, а их укрепления снесены.
Все еще надеясь на некоторую отсрочку, император св. Константин XI направил к Мехмеду II послание, в котором звучат смирение и вызов одновременно. «Если ты, — говорилось в нем, — предпочитаешь миру войну и ни клятвы мои, ни мольбы не в силах вернуть тебя к миру, то да будет на то твоя воля. Прибежище мое — в Господе. Если Им предначертано, что Константинополь окажется в твоих руках, кто сможет спорить с Ним или предотвратить это? Если Он поселит в твоем сердце мысль о мире, я встречу это с радостью. Что касается нынешних дел, то ты нарушил договоры, верность которым я поклялся соблюдать — и да будут они расторгнуты. Впредь я буду держать городские ворота закрытыми. Я буду сражаться за его жителей со всей силой, на
