очевидных образов и метафор для размышления о вечном.
На одной из военных аллей Троекуровского кладбища у свежего холма стояли трое: Кирилл и Катя с Даниилом. Молодежь держалась за руки. Кирилл не возражал. Право быть вместе они заслужили. Дай бог, чтобы заслужили и счастье – быть вместе навсегда.
Могильный холм, расположенный в тени белоствольных берез, зазеленевших молодой листвой, не был еще ни огорожен, ни благоустроен. Одинокий венок «от коллег», букет любимых ею пионов от Ратникова, два букета роз, принесенных Катей с Даней, табличка с фамилией, именем, отчеством и датами жизни. Душа Кирилла была неспокойна. От несправедливости итога и беспомощности перед алчностью могильного зева, поглотившего обретенную было любовь. От необратимости случившегося. От вины за то, что не успел извиниться и не оказался рядом, когда с последним выдохом выпорхнула ее душа. От стыда за малодушные сомнения.
Разве такого прощания она достойна? Любимая женщина, поэтесса и героиня написанного ею самой шпионского романа достойна чтения стихов над облагороженной, усыпанной пионами могилой, толп почитателей ее поэтического таланта. Да, здесь не было смирения перед мрачной очевидностью факта.
И когда Кирилл безрезультатно, но отчаянно подгонял беспилотное такси, спеша на кладбище, и когда опускали гроб любимой в могилу, и когда с удивлением вслушивался в глухие удары брошенных горстей земли о деревянную крышу последнего приюта Евы, он отказывался верить в уход близкого человека. Который не вдохнет уже свободной грудью воздух поздней весны, не обрадуется аромату свежескошенной травы и прелому запаху сырой еще по утрам землицы, не сорвет сочную травинку и не станет грызть ее белыми ровными зубами, загадочно и молча, с полуулыбкой Джоконды. Поэтесса из Одессы. Этого ничего уже и никогда не произойдет для тебя. Для нас. И только несовершенная память будет хранить все более стирающийся в подробностях образ любимой, отшелушивая мелкое и вторичное, оставляя только ядро, самую суть, свет ушедшего родненького человека.
Человеческое сознание всегда мифологизирует прошлое. Даже отъявленные циники не способны сопротивляться этому свойству ума. Что же говорить о романтиках. Особенно если они воины, а прошлое связано с героической женщиной. В сознании Кирилла Ева представлялась теперь смелой воительницей-искусительницей, подобной то ли убившей Жана-Поля Марата аристократке Шарлотте Корде с картины Поля Бодри, то ли дерзкой Юдифь с картины Густава Климта. Эти навязываемые культурными стереотипами образы и ассоциации возвышают объект романтизации, отдаляя его от реальности.
Смирения с утратой не было. Но разум спорил с мятежной душой: тихий уход по-английски, без прощания и почестей – удел нелегального разведчика, его (ее!) добровольная жертва, осознанный выбор. Прими это.
– В моей профессии не бывает без потерь. – Кирилл сам удивился бесстрастности своего голоса. – Но то – на войне. На ней естественно все, что противоестественно в мирной жизни. Но ведь и в мирной жизни я будто проклят. – Он обнял дочь. – Мама твоя умерла, не дожив до моего возвращения. Тебя, Катюш, чуть не потерял. Ева вот погибла.
– Пап.
– Да, Кать?
– Прости меня! – В глазах у Кати стояли голубые озерца слез. Тут нахлынуло и на Кирилла, который никогда не мог спокойно переносить женских слез.
– Да за что? За что, милый ребенок? – Кирилл попытался улыбнуться. Улыбка вышла грустной.
– За то, что тебя осуждала. Ревновала к Еве. За все!
– Ну, перестань, не плачь. Я же все понимаю. Твои чувства, твою боль. Мама – святое.
– Я должна попросить прощения у Евы. – Катя повернулась к холмику и заговорила быстро, сбивчиво, с подростковым надрывом: – Ева, прости!.. Прости, что не послушала тебя! Не поняла! Прости! Дура я, не понимала… Прости! За меня, за папу, за книгу, за все!
Даниил шмыгнул носом. Кирилл еще крепче обнял дочь.
По аллее широкой летней резиной прошелестели два брутальных рестайлинговых «патриота» и остановились напротив могилы Евы. Из черных матовых машин вышли Бадма, Абрек, Геймер, Фома с большими букетами розовых пионов и белых роз. Через пару минут холм полностью скрылся под цветочным ковром, источавшим сладкий карамельно-медовый аромат. Все, как любила Ева. Все, как хотел Кирилл.
– Пап, почитаешь? – Катя протянула отцу тот самый томик стихов Домбровской, который когда-то спас ему жизнь.
Кирилл открыл на первой попавшейся странице и начал читать стихотворение «Рай». Как значилось в комментарии, появление его было обязано третьей части «Божественной комедии» Данте:
Под свод церковного притвора
Войду, как в иноземный град,
Под гулкий шепот оговора
И приговора. Жизни дат
Не помню. Только дату смерти,
Что рая первый круг очертит,
Где бледный свет Луны мне рад,
Держащей путь в Эдемский сад…
К концу чтение стало скорее угадыванием через пелену навернувшихся слез. Кирилл закрыл книгу.
– Ева… – голос Кирилла сорвался. – Ева была…
– Ева была разведчиком, поэтом и роковой женщиной с изломанной судьбой, – раздался из-за спин стоявших у могилы голос генерала Вепрева.
Бойцы расступились. Павел Андреевич подошел к Кириллу и обнял Катюшку, стоявшую теперь меж дедом и отцом – они будто защищали ее от всех бед и напастей…
– Мы выполнили задание. Спасли мир от Третьей мировой. Защитили нашего президента. Дважды – американского. Война не бывает без потерь. Будем помнить тех, кого с нами уже нет. И жить. Для страны, для будущего, для детей. Это все, что я могу пока сказать.
Кирилл понимал, что творилось в душе генерала. И не осуждал.
Глава 121
Реконструкция событий
Semper Occultus.[287]
Только когда все умрут, тогда закончится большая игра.
Редьярд Киплинг
Спустя двадцать минут Вепрев с Ратниковым, отстав от всех, зашли на могилу Веры, а потом молча побрели по аллеям Троекуровского кладбища. Кирилл не задавал вопросов, и Павел Андреевич счел нужным первым начать разговор:
– Не обязан, но полагаю необходимым рассказать тебе о действительном замысле MI-6 и о роли Евы в нашей операции. Не во всех подробностях, уж извини.
Ратников кивнул.
– Что-то в моем рассказе – фактология, а что-то – наше допущение и реконструкция Альты.
Ратников вновь понимающе кивнул.
– Рассказ, правда, долгий.
– Да я вроде бы никуда и не спешу.
– И то верно.
Офицеры сели в машину Вепрева. Павел Андреевич поручил водителю ехать на служебную дачу за город, опустил звукоизолирующую салон перегородку, убрал телефоны в акустический сейф и приступил к долгому рассказу:
– Убийство американского президента в столице Великобритании уничтожило бы карьеру Клайва как главы британской разведки. Но привело бы его на Даунинг-стрит, 10, при условии ликвидации или поимки русских коммандос. Это позволило бы обвинить
