Но когда пиетет перед именем уступил место здравому взгляду на неопровержимые факты и неодолимому желанию разобраться в этой, на наш взгляд, все-таки нереальной истории, мы твердо решили снять это досадное пятно с биографии великого композитора. Тем более что Сенчакова обошла этот факт многозначительным и вполне понятным для того времени абсолютным молчанием. Разгадку этой тайны мы нашли в фонде № 677 Государственного архива РФ (Александра III), содержащем переписку императора с обер-прокурором Синода К. П. Победоносцевым, и в книге Нины Берберовой «Чайковский». Композитора «попутал бес»: он обратился к обер-прокурору с просьбой оказать ему материальную помощь, а Победоносцев, в свою очередь, проинформировал об этом царя. Александр III ответил К. П. Победоносцеву: «Просьбу Чайковского, я надеюсь, можно будет исполнить, и пришлю Вам сказать о результатах».
Композитор, вероятно, испытывал от своего ходатайства сильную неловкость, поэтому 1 июня 1881 года написал Победоносцеву: «С тех пор, как я послал Вам мою просьбу, мне все казалось, что я со вершил какой-то неделикатный, неприличный по своей несвоевременности поступок. Ваши ободряющие слова совершенно успокоили меня…» А 2 июня 1881 года Александр III сообщил К. П. Победоносцеву: «Посылаю Вам для передачи Чайковскому — 3000 рублей. Передайте ему, что деньги эти он может не возвращать». 6 июня 1881 года К. П. Победоносцев отвечает императору: «Несказанно благодарю Ваше Величество за сердечное внимание к нуждам Чайковского. Деньги уже отосланы ему, и он пишет мне горячее письмо, преисполненное благодарных чувств к Вашему Величеству…»
Если учесть, что идейным вдохновителем и духовным отцом «Священной дружины» не без оснований многие исследователи считают К. П. Победоносцева, можно с большой долей вероятности утверждать, что именно он подсказал Чайковскому наиболее приемлемую форму выражения своей благодарности государю и обуреваемых верноподданнических чувств — вступить в дружину.
Разве можно себе представить, чтобы после такой щедрой и великодушной царской милости великий русский композитор мог себе позволить отказаться от сделанного обер-прокурором Синода или кем-то другим из близких к императору лиц заманчивого предложения вступить в «Священную дружину»?
Нина Берберова, досконально изучившая биографию П. И. Чайковского, в своей книге подробно описывает характер его взаимоотношений с царем и другими членами семьи Романовых, но ни словом не упоминает о членстве П. И. Чайковского в «Священной дружине» — об этом ей просто не было известно[195].
В чем же заключалась практическая деятельность «Священной дружины»?
Прежде всего она планировала… убийства видных революционеров, для чего был составлен список потенциальных жертв, в который входили князь П. А. Кропоткин и народоволец Л. Н. Гартман, являвшийся одним из организаторов и участников неудачного взрыва царского поезда в 1879 году. «Дружинники» совершенно безосновательно обвиняли их в соучастии в событиях 1 марта, что абсолютно не соответствовало действительности. П. А. Кропоткин по этому поводу писал: «Еще более тайная организация — „Священная дружина“ — основалась в то же время с Владимиром Александровичем, братом царя, во главе, чтобы бороться с революционерами всякими средствами — между прочим, убийством тех эмигрантов, которых считали вождями недавних заговоров. Я был в числе намеченных лиц. Владимир резко порицал офицеров, членов лиги, за трусость и выражал сожаление, что среди них нет никого, который взялся бы убить таких эмигрантов. Тогда один офицер, который был камер-пажом в то время, как я находился в корпусе, был выбран лигой, чтобы привести этот план в исполнение… Предупреждение о нем я получил из России от одного очень высокопоставленного лица. Мне стало известно даже имя дамы, которую послали из Петербурга в Женеву, где она должна была стать душой заговора. Поэтому я ограничился тем, что сообщил факт и имена женевскому корреспонденту „Times“ с просьбой огласить их, если что-нибудь случится со мной. В этом смысле поместил я также заметку в „Revolte“. После этого я больше не думал о приговоре».
«Высокопоставленным лицом» оказался… известный русский писатель-сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин (1826–1889), который, занимая одно время довольно высокий административный пост, поддерживал приятельские отношения с находившимся в отставке М. Т. Лорис-Меликовым. Последнему стало известно о смертном приговоре, вынесенном «Священной дружиной» Кропоткину, о чем он «по секрету» шепнул на ухо писателю, а тот, в свою очередь, через эмигранта-народника П. Л. Лаврова (1823–1900) предупредил намеченную жертву[196].
Что касается Гартмана, то никаких активных действий в отношении его дружиной предпринято не было. Были какие-то робкие приготовления к его убийству, в которые замешал себя и граф Витте, но они кончились ничем, как и все «приготовления» «Священной дружины» подобного рода. Оказалось, одного желания свести счеты со своими политическими оппонентами слишком мало, для этого надо было обладать соответствующими профессиональными навыками, которых у «дружинников» просто не было. Их «маниловская» фантазия не пошла дальше предложения о создании команды бретеров, которые могли бы по вздорным поводам вызывать на дуэль нужных людей, но и эта идея не была реализована на практике.
Кстати, о денежных средствах, которыми располагала «Священная дружина». Как следует из памятной записки о целях и средствах дружины, хранящейся в фонде № 102 (Департамент полиции) в Государственном архиве РФ (3-е делопроизводство, 1881 год), она обзавелась громадным фондом в 300 тысяч рублей для расходов на агентурные нужды, что позволило ей создать свои отделения в 30 городах страны и заграничные резидентуры в Париже, Берлине и Вене. Там, где фонды, всегда крутятся «добровольцы»!
Другой важной задачей, которую «Священная дружина» была призвана решать, была организация наружной охраны императора и его семьи. В октябре 1881 года для этих целей руководством «Священной дружины» было создано вспомогательное общество, получившее название «Добровольной охраны», со специальным отделением на железной дороге — «Добровольной железнодорожной охраной». По ее поводу в «Отчетной записке» дружины за 1881–1882 годы говорилось следующее: «„Добровольная охрана“ была подчинена Центральному комитету и имела специальную цель — наружную охрану Священной Особы Государя Императора и членов Августейшего Семейства путем привлечения к этому делу в качестве добровольцев масс местных обывателей». Намечалось осуществлять внешнюю охрану царя и его семьи в местах пригородных императорских резиденций (в Гатчине, Петергофе и Царском Селе), в Петербурге и Москве и по линиям Царскосельской, Балтийской, Петербургско-Варшавской и Николаевской железных дорог.
К моменту ликвидации дружины в конце 1882 года только в «Добровольной охране» в Москве насчитывалось 14915 человек! Надо сразу признать, что эта многочисленная армия «Добровольной охраны» редко задействовалась и числилась только на бумаге: за все время существования «Священной дружины» император всего один раз проехал через Москву в Нижний Новгород, Кострому и Троицкую лавру, а для коронации прибыл в древнюю столицу только в мае 1883 года, когда дружина впервые по-настоящему была использована при оцеплении улиц, по которым проезжал царский кортеж. Дружинники следили, чтобы публика не имела при себе зонтов, палок и любых узелков, а мужчины были одеты в фуражки, но не в цилиндры или шляпы.
Агентурная работа дилетантами от сыска, естественно, велась на таком же низком, вполне самодеятельном уровне. Графиня Клейнмихель в своих мемуарах приводит несколько курьезных примеров того, над чем потешался весь Петербург: «Любимцем яхт-клуба и высшего света был князь Г. Он тоже принадлежал к „Священной лиге“, где вздумал испробовать свои полицейские способности. Внимание „Священной лиги“ было кем-то обращено на один загородный извозчичий трактир, где, по-видимому, проходили встречи нигилистов. Давшие ему поручение исследовать это дело ожидали, конечно, что он оденет подобающий случаю костюм… но он не решился снять свою блестящую флигель-адъютантскую форму, в орденах и аксельбантах, занял место у стола в трактире… Никаких подозрительных разговоров он не услыхал». Или: «Слуге обер-гофмаршала двора Альфреда фон Гроте обещали определенную сумму ежемесячно, если бы он подслушивал и давал сведения о всех разговорах, ведущихся у Гроте». Или: «Наблюдать за графом Адлербергом было поручено одному фонарщику, и граф… говорил об этом повсюду и вследствие этого впал в немилость».
Какое отношение могли иметь к революционерам и нигилистам эти почтенные придворные, также как и царский лейб-медик С. П. Боткин, которого «дружинники» тоже подозревали в крамоле, было ясно всему светскому Петербургу, за исключением руководителей «Священной дружины».
