истинным наслаждением, я прохлаждалась за утренним туалетом с необыкновенным чувством облегчения – и все это при помощи маленькой скляночки капель, которую я вижу в эту минуту на камине моей спальни. Капли, вы чудо как хороши! Если я не люблю ничего другого, то люблю вас.
Мое письмо к Мидуинтеру было послано по почте, и я велела ему отвечать мне таким же образом.
Я не беспокоюсь насчет его ответа, он может отвечать только однозначно. Я просила время подумать, потому что мои семейные обстоятельства требуют соображения ради его интересов точно так же, как и моих. Я обещала сказать ему, какие это обстоятельства (желала бы я знать, что я ему скажу?) при следующем нашем свидании, и просила его пока держать в тайне все случившееся между нами. А что он будет делать в тот промежуток, когда я буду соображать, я оставляю на его собственное решение, только напоминаю ему, что в нашем настоящем положении, если он останется в Торп-Эмброзе, то это может повести к расспросам о его причинах, и что если он будет пытаться видеться со мною (пока о наших отношениях нельзя открыто объявить), то это может повредить моей репутации. Я предложила писать к нему, если он пожелает, и кончила обещанием сделать срок нашей вынужденной разлуки таким коротким, как только могу.
Это простое, непринужденное письмо, которое я написала ему вчера вечером, имеет один недостаток, я это знаю. Оно, конечно, удаляет его, пока я закидываю сети и ловлю золотую рыбку в большом доме во второй раз, но оно также приближает неприятный день объяснения с Мидуинтером, если это мне удастся. Как мне с ним справиться? Что мне делать? Я должна бы взглянуть на эти два вопроса так смело, как обыкновенно, но мое мужество изменяет мне, и мне не хочется решать это затруднение до тех пор, пока не наступит время и когда оно должно быть решено. Признаться мне моему дневнику, что мне жаль Мидуинтера и что мне неприятно думать о том дне, когда он услышит, что я стала хозяйкой в большом доме?
Но я еще не хозяйка и не могу сделать шага по направлению к большому дому, пока не получу ответа на мое письмо и пока не узнаю, что Мидуинтер не будет мне мешать. Терпение! Терпение! Я должна забыться за моим фортепьяно. Вот «Лунная соната» разложена на пюпитре и притягивает меня. Желала бы я знать, хватит ли у меня сил сыграть ее или она заставит меня задрожать от непонятного страха, как недавно?
Пять часов.
Я получила его ответ. Малейшая моя просьба для него – приказание. Он уехал и посылает мне свой лондонский адрес. «Две причины, – пишет он, – помогают мне примириться с разлукой с вами. Первая та, что вы этого желаете и что это не надолго; вторая – что, мне кажется, я могу устроиться на службу в Лондоне, чтобы увеличить своими трудами мой доход. Я никогда не желал богатства для себя, но вы не знаете, как я начинаю уже ценить изысканную роскошь, которую деньги могут принести моей жене». Бедняжка! Я почти жалею, зачем писала к нему таким образом; я почти жалею, что не прогнала его от меня совсем.
Представляю себе, если бы матушка Ольдершо увидела эту страницу в моем дневнике! Я получила от нее письмо сегодня утром, письмо, напоминающее о моих обязательствах и сообщающее, что она подозревает, что все пошло дурно. Пусть себе подозревает, я не стану трудиться отвечать ей, я не хочу позволить этой негодной старухе надоедать мне в моем теперешнем положении.
День прекрасный: мне нужно прогуляться, я не должна думать о Мидуинтере. Не надеть ли мне шляпку и сделать визит к большому дому? Все клонится в мою пользу. Шпион не преследует меня, и никакой стряпчий не помешает мне на этот раз. Довольно ли я хороша сегодня? Ну да, довольно хороша, чтобы победить маленькую, неуклюжую, веснушчатую девочку, которой следовало бы еще сидеть на скамье в школе и быть привязанной к доске, чтоб выпрямить ее сгорбленные плечи.
Детство так и слышится во всем, что они лепечут.
Кроме того, от них всегда пахнет хлебом с маслом!
Как восхитительно Байрон описал этих девочек!
Восемь часов.
Я только что вернулась из дома Армадэля. Я видела его, говорила с ним, и итог всего этого можно выразить в двух простых словах: мне не удалось. Столько же вероятности для меня стать миссис Армадэль Торп-Эмброзской, сколько английской королевой.
Написать Ольдершо? Возвратиться в Лондон? Нет, прежде надо подумать немножко. Нет, еще не теперь.
Дайте мне подумать. Я потерпела полную неудачу – неудачу при всех обстоятельствах, склонявшихся в пользу успеха. Я поймала его одного на дорожке перед домом: он чрезвычайно смутился, но в то же время был совершенно готов выслушать меня. Я пробовала тронуть его сначала спокойно, потом со слезами и тому подобным. Я взяла на себя роль бедной, невинной женщины, которую он оскорбил. Я сконфузила, я заинтересовала, я убедила его. Я заговорила с таким чувством о его разлуке с другом, разлуке, которой я была невинной причиной, что заставило его противное, румяное лицо страшно побледнеть и просить меня, наконец, не огорчать его. Но какие бы другие чувства ни возбудила я в нем, я не пробудила его прежние чувства ко мне: я видела это по его глазам, когда он смотрел на меня; я чувствовала это по его пальцам, когда он пожимал мне руку. Мы расстались друзьями, но не более.
Разве для этого, мисс Мильрой, устояла я от искушения, когда знала, что вы каждое утро гуляете в парке? Я упустила время и позволила вам занять мое место в расположении Армадэля, упустила! Я никогда еще не сопротивлялась искушению, не пострадав за это каким бы то ни было образом. Если бы я последовала моим первым мыслям в тот день, когда я простилась с вами, молодая девица… Хорошо, хорошо! Теперь это все равно. Передо мною будущее; вы еще не миссис Армадэль, и я скажу вам еще одно: на ком ни женился бы он, он никогда не женится на вас. Если я не отплачу вам другим образом, верьте мне, что бы там ни вышло, а я отплачу вам в этом!
К удивлению моему, я не взбешена. В последний раз, когда я была в таком спокойном состоянии при серьезной неудаче, из этого вышло что-то, чего я не смею написать даже в моем
