— Кто говорит за тебя, женщина?
Прежде чем Лайапа успел вмешаться, Мара объявила:
— Командую здесь я.
Оскал горца никто не принял бы за улыбку. Его коричневое от загара лицо сморщилось в презрительной гримасе.
— Ты показала свою стойкость, женщина! Я это признаю, но командовать этими мужчинами?..
Ближе всех к Маре находился Люджан, и горец адресовал свой вопрос к нему:
— Ты! Я не болтаю с бабами и не отвечаю на их вопросы, но желаю знать: что привело вас на наши земли? Вы хотите повоевать?
Последние слова следовало понимать как шутку, ибо он разразился громогласным хохотом.
Мара жестом призвала Люджана к молчанию. Словно не замечая горца, стоящего рядом с холкой осла, она обернулась к пастуху-проводнику:
— Этого горца, кажется, что-то развеселило. Его забавляет само наше присутствие или же он намерен задеть нашу честь?
То ли повинуясь собственному чутью, то ли просто скованный страхом, Лайапа промолчал.
Мара нахмурилась, будучи вынуждена полагаться только на себя. Цуранские отчеты изображали людей Турила кровожадными разбойниками, скорыми на расправу и беспощадными в бою. Но Мара чувствовала, что не стоит особенно доверять мнению людей из армии вторжения. До сих пор она видела турильцев лишь однажды, когда их — пленников — послали на арену. Тогда они предпочли терпеть жестокие удары кнутов цуранских надсмотрщиков, но не стали сражаться на потеху тем, кто захватил их в плен.
Мара снова обратилась к горцу:
— Я хочу встретиться с вождем вашего племени.
Верзила казался удивленным. Возможно, такой же вид был бы у него, если бы вдруг заговорило насекомое.
— Ты хочешь встретиться с нашим вождем? — Он потер подбородок, как бы размышляя. — Какое у тебя к нему дело, чтобы беспокоить его? У него уже есть женщина, которая согревает его по ночам.
Мара сумела вовремя удержаться от резкого ответа и снова мановением руки остановила Люджана: еще миг — и он бросился бы на насмешника с мечом. Мара заставила себя внимательнее оглядеть дерзкого горца. Ему было лет двадцать пять, не больше. По цуранским законам лишь по достижении такого возраста юноша считался способным вступить в права наследства. Как юнец, еще не вполне ощутивший бремя ответственности, этот забияка куражился и важничал, стараясь выглядеть более значительным в глазах старших.
— Я не веду переговоров с мальчишками, — объявила властительница. — Проводи меня сейчас же к твоему вождю, иначе я сама отыщу его и попрошу, чтобы тебя наказали за дерзость.
Горец шагнул в сторону, изобразив шутовской испуг:
— О госпожа! Как же иначе!
Он развернулся на каблуках, отчего опять взметнулись его накидка и кильт, и сунул в рот два пальца. Его свист пронзил воздух, заставив воинов Мары вздрогнуть.
— Мечи не вынимать, — тихо напомнила Мара Люджану.
Военачальник бросил на своих людей суровый взгляд, напоминая о необходимости соблюдать спокойствие, — и в тот же миг показалась орава туземцев, тотчас окружившая отряд Акомы. Все они были вооружены до зубов — луки, копья, мечи и метательные ножи; у некоторых — наиболее высокорослых и свирепых на вид — этот арсенал дополняли еще и двойные боевые топоры. Численный перевес горцев был не менее чем три к одному, и, если бы дело дошло до стычки, ее исход не трудно было предугадать.
Горец, стоявший на тропе, взглянул на своих сотоварищей:
— Вы слышали слова женщины? Она собирается приказать нашему вождю, чтобы он велел меня отлупить за дерзость!
Это сообщение было встречено грубым хохотом и скрежетом выхваченных мечей.
Во рту у Мары пересохло. Она должна что-то предпринять, прежде чем ее солдат перебьют, а ее с Камлио захватят в плен. Понимая это, она с трудом разомкнула губы:
— Я сказала, что мы прибыли с миссией мира! Чтобы доказать это, мои люди разоружатся. — Встретив недоверчивый взгляд Люджана, она скомандовала:
— Выполняйте приказ!
Все как один гвардейцы Акомы расстегнули оружейные пояса. Мечи в ножнах со стуком упали на твердый камень дороги.
Ухмылка молодого воина стала откровенно злорадной. Он поднял руку, сдернул кожаный ремень, которым была скреплена его коса, и с резким щелчком натянул этот ремень между обеими руками.
— Свяжите их! — гаркнул он и, взглянув на Люджана, добавил:
— Вы цурани! Враги моего народа. Вот мы и посмотрим, кого прикажет побить наш вождь!
Мара закрыла глаза, когда турильские бойцы плотным кольцом окружили ее беззащитный отряд, но успела заметить, какие похотливые взгляды бросал ближайший из них на Камлио. Да и уши у нее оставались открытыми, и она слышала их высказывания, выраженные на чужом языке, но весьма красноречивые по интонации. «Да защитят нас боги, — подумала Мара, — на какую судьбу я обрекла своих людей?» Ибо, исходя из законов чести, из догматов веры, в которой они были воспитаны, все ее воины до последнего должны были пасть в сражении — а о том, чтобы сдаться, никто не смел и помыслить!
— Ты поступила правильно, великая властительница, — убежденно сказал Лайапа.
Но когда грубые руки стащили Мару с седла и засаленные кожаные ремни затянулись на ее запястьях, она не могла отогнать горькие сомнения. На ставку поставлено нечто большее, чем позор или слава Акомы, напоминала она себе, когда ее воинов за руки и за ноги привязали к общей веревке и они выдержали это в стоическом молчании.
Но когда властительницу Акомы и ее лучших воинов пинками погнали по дороге, подгоняя уколами ножей и осыпая насмешками, она не была уверена, что не предпочла бы сейчас быть мертвой.
Глава 4. ПЛЕННИЦА
Мара споткнулась и упала.
Горец, который впихнул ее в походный строй, разразился смехом, когда она ударилась коленями о неровные камни. Он схватил ее за локоть, рывком поставил на ноги и подтолкнул вперед. Она наткнулась на Сарика, который стоял как вкопанный и успел ее поддержать. Было видно, что он с трудом сдерживает ярость.
— Моей хозяйке должно быть разрешено ехать верхом на осле, — запротестовал он, понимая, что гордость не позволяет госпоже говорить. Каждое слово он выплевывал как проклятие.
— Заткнись, цуранский пес! Ослу мы найдем применение получше!
Горец, который, по-видимому, командовал бандой, подозвал одного из своих подручных и дал ему указание.
Мара высоко держала голову, стараясь не смотреть на залитое кровью лицо Люджана. Он отказался поднять руки, чтобы его связали, и, хотя драки не затевал, туземцам пришлось прибегнуть к грубой силе, чтобы завести ему руки за спину и привязать к общей веревке. Его глаза потемнели от негодования, когда он увидел, какое «лучшее применение» нашлось для их маленького вьючного животного. Камлио поразила воображение турильских варваров. Они сочли, что красота делает ее ценным трофеем, и потому посадили в седло ее, а не властительницу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
