Сарик, снова вздумавший протестовать, получил удар в лицо, но при этом удостоился презрительного объяснения на ломаном цурани:
— Черноволосая скоро уже не сможет рожать. Поэтому ей и цена невелика.
Мара выдержала и этот позор: щеки у нее горели. Но когда захватчики в юбках построились и приготовились выступать в путь, она терзалась от мук неопределенности. Она понятия не имела, что могут сотворить эти турильцы с ней самой и с ее спутниками. Но, зная, как обращаются цурани с пленниками из Турила, она легко могла себе представить, что судьба вряд ли окажется приятной.
Турильцы подгоняли пленников, забираясь все глубже в гористую страну. Мара то и дело скользила и оступалась на гладких камнях: они перебирались — по колено в воде — через ручьи, стекающие с вершин. Намокшие ремешки сандалий растянулись, ноги стерлись до волдырей. Прикусив губу, она изо всех сил боролась со слезами. Когда она выдыхалась и колонна из-за этого замедляла шаг, кто-нибудь из горцев подгонял ее ударами. Вся спина была в синяках. Наверняка подобные страдания испытывал и Кевин, когда его, связанного, гнали на невольничий рынок. В свое время Мара пришла к заключению, что рабство — позор для человечества. Но тогда это было просто плодом размышлений властительницы, а сейчас она получила возможность на собственной шкуре изведать страх и мучения, которые всю жизнь гнетут несчастных невольников. И хотя ее нынешнее положение было исключительно опасным, она все-таки родилась свободной и снова — верила — обретет свободу, если останется в живых, — но каково приходится тем, для кого нет и не может быть ни малейшей надежды на освобождение? Гнев Кевина, — каждый раз, когда заходила речь о рабстве, — казался ей теперь вполне справедливым.
Камлио ехала верхом. Ее лицо было бледным, но она умудрялась сохранять маску образцового цуранского бесстрастия. Однако, когда бывшая куртизанка бросала быстрый взгляд в сторону властительницы Акомы, Мара ясно читала в этом взгляде страх и сострадание. Как видно, что-то новое начало просыпаться и в Камлио, если она тревожилась за госпожу, которая спотыкалась и с трудом передвигала ноги.
Скалы, среди которых лежал их путь, становились все круче и суровей, но турильцы гнали пленников еще дальше, на высокогорное плато. И при всех тяготах пути, невзирая на пот и изнеможение, Мара напоминала себе о высших целях, ради которых она согласилась на безоговорочную капитуляцию. Впрочем, и эти соображения казались не такими уж важными, когда горло пересыхало от жажды, а ноги дрожали от усталости. Снова она пыталась укрепить слабеющую решимость: надо любой ценой раскрыть секрет, который чо-джайны и маг Малого пути скрывали за словом «запретно». У Мары не было ни малейшего представления о том, что ее ожидает, когда ее согласится выслушать кто-то, облеченный властью. Она не знала турильского наречия, не знала даже, какой вопрос следует задать. Насколько же опрометчивой она была, когда, поднявшись на борт «Коальтеки», возомнила, что высадится на здешних берегах и будет принята врагами ее народа с распростертыми объятиями! С какой преступной самонадеянностью она вообразила, что сумеет своим красноречием и силой духа произвести на злобных горцев благоприятное впечатление и они отнесутся к ней внимательно и любезно! Соотечественники обожествляли прославленную Слугу Империи и готовы были носить ее на руках. Ей и в голову не могло прийти, что жители другой страны поведут себя иначе. А ведь уроки, которые преподал ей Кевин из Занна, должны были послужить предостережением: у разных народов повадки разные. Простят ли ей когда-нибудь боги эту глупость?
Страх мучил Мару все больше и больше, пока горцы гнали пленников, не давая передышки, через высокий перевал. Ослик брел впереди, равнодушный к человеческим заботам и покорный той участи, которую назначили ему боги, — участи вьючного животного. И моя ноша не легче, подумала Мара, снова оступившись и почувствовав боль в связанных запястьях, когда попыталась восстановить равновесие. Погруженная в горестные мысли, она не замечала, какой мукой полны глаза Сарика и Люджана. Сейчас от ее стойкости зависело нечто большее, чем судьба семьи Акома. Плен заставил ее усвоить еще один урок: никто — ни мужчина, ни женщина — не должен зависеть от прихоти другого. Однако этим сказано не все. Не только убогие жизни бедняков из простонародья цурани, но и будущее самых жалких рабов и судьбы самых могущественных вельмож зависят сейчас от нее. Перемены в Цурануани не могут наступить, пока не будет положен конец всемогуществу Ассамблеи.
Однако решимость Мары подтачивали и другие горькие мысли: Касума может оказаться ее последним ребенком, разлука с Хокану может растянуться на весь срок их жизни и ей так и не удастся убедить мужа сделать дочь наследницей титула Шиндзаваи. Среди многих истин, которые открылись ей за годы близости со своевольным и строптивым Кевином, была и такая: любить человека — это еще не значит жить с ним в мире. Одним из самых тяжких ударов судьбы стал для нее императорский указ, который заставил ее отослать возлюбленного варвара в мир за Бездной. Она боялась, что столь же внезапно наступит разлука с Хокану и все самое важное так и останется недосказанным. Если она не сумеет столковаться с этими турильцами, если они продадут ее в рабство или просто не выпустят из своих краев, тогда — если Хокану нужен сын — ребенка для него должна будет выносить другая женщина. Эта мысль терзала сильнее, чем все телесные муки.
Она не сразу поняла, что их марш замедлился. Конвоиры убавили шаг в лощине между холмами, освещенными предзакатным багрянцем. По склонам внезапно сбежали вниз несколько десятков молодых турильских воинов в развевающихся накидках. Они размахивали оружием и во все горло хохотали, смешавшись с молодчиками из той компании, что пригнала пленников. Оглядывая Камлио, вновь прибывшие многозначительно поднимали брови и с одобрением прищелкивали языком. Они ощупывали простую ткань платья Мары, обмениваясь громкими замечатьниями. Наконец властительнице надоело столь бесцеремонное обращение.
— Что они говорят? — резко спросила она, обернувшись к Лайапе, который понуро стоял рядом. Повелительный тон Мары заставил его еще больше съежиться.
— Госпожа, — как бы извиняясь, ответил пастух, — это грубые люди.
Заметив, сколь почтительно он обращается к Маре, туземцы разразились насмешливыми выкриками, и кто-то спросил на ломаном цурани:
— Этого болтуна мы теперь будем называть бабским угодником? Или как?
Смех и возгласы усилились так, что в них почти потонули и гневные вопросы Мары, и отчаянное воззвание Лайапы:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
