американцы, несмотря на войну, в плане питания довольно богато. Не блокадный Ленинград, чай. Да и вооружения на складах оказалось в достатке, нашлась даже кое-какая бронетехника, которая пришлась весьма кстати.
Летали самолеты с Кубы. Батиста все же был умным человеком, живо сообразившим, откуда дует ветер. Когда ему в духе великого Сабатини предложили совершенно свободный выбор между пером и веревкой[14], он раздумывал пару минут, не больше. Конечно, если отказаться и немцы оккупируют остров, то можно с чистой совестью заявлять, что ты жертва обстоятельств, однако когда альтернативой является возможность сохранить власть всего-то за возможность кораблям постоять в порту да за аренду взлетно-посадочных полос, ответ очевиден. И сейчас транспортные самолеты трудились, как пчелки, перебрасывая к Вашингтону все новые подкрепления.
А вот с войсками, идущими на помощь сушей, получилось не очень хорошо. Высадились-то они без серьезных проблем и поначалу продвигались достаточно шустро, но потом наткнулись на неожиданно серьезное сопротивление. Кто уж там командовал и какая часть рискнула встать на пути десантников, было неизвестно, однако оборону американцы сумели организовать грамотно и дрались просто здорово. И в результате десант застрял в боях, хотя американцам это все равно не помогло. Невозможно быть сильным везде, слишком мало у них здесь и сейчас оказалось войск, чтобы удержать столицу.
Уже к вечеру Вашингтон перешел под контроль войск Альянса. К утру подоспели сумевшие наконец проломить оборону американцев дивизии с побережья и организовали внешнее кольцо обороны. Еще около суток продолжалась зачистка, но сопротивление жители Вашингтона оказали на удивление слабое. Как только они убедились, что захватчики, не слишком церемонясь, бьют по жилым кварталам из орудий, как сразу же решили, что своя рубашка ближе к телу. Накал боев даже близко не приблизился к тому, что творилось в Филадельфии, что удивило и русских, и немцев, и даже циничного Колесникова. Тем не менее, главное они сделали, войну можно было считать выигранной. Теперь следовало выиграть главное – мир.
Овальный кабинет впечатления на Колесникова не произвел. Вообще. Наверное, потому, что в свое время видел его по телевизору и в интернете, и тогда он выглядел куда богаче. Правда, и называли его тогда обычно не овальным, а оральным. Не потому, что президенты США крыли там последними словами подчиненных (хотя, может, и крыли, кто их знает), а из-за похождений плейбоя-саксофониста с молодой практиканткой, впоследствии разъевшейся до размеров неплохой свиноматки. Впрочем, для приватного разговора кабинет и впрямь подходил неплохо.
Адмирал устроился в глубоком кресле и с усмешкой наблюдал за Рузвельтом. Тот, похоже, все еще не мог осознать, что не является больше хозяином ни этого кабинета, ни Белого дома вообще. Весьма интересное и поучительное было зрелище. Так бы сидел и любовался бесконечно, но, увы, дело прежде всего.
Вообще, президент выглядел, скажем так, весьма помятым. Ну, оно и понятно – не выспался, бедолага, да и последние дни явно провел в нелегких раздумьях о судьбе своей державы, да и собственной тоже. Конечно, условия содержания оставались относительно комфортными, вывозить его отсюда куда-то было попросту нерационально, и Рузвельт оставался в собственных апартаментах. Однако даже само круглосуточное наличие рядом словно бы шагнувших с картинки, затянутых в черную форму солдат могло выбить из колеи кого угодно.
Колесников, правда, отдавал себе отчет в том, что и сам выглядит отнюдь не подходяще для светских раутов. И все же пахнущий морским ветром и пороховой гарью мундир для офицера – норма, в таком не стыдно войти в любое общество. И красные от недосыпа глаза – тоже. А вот костюм, выглядящий так, словно его жевала корова, на чиновнике любого ранга – это уже совсем иной коленкор. И потому в глазах адмирала Рузвельт сейчас выглядел просто жалко. Увы, сейчас было не до жалости, не тот момент, да и не верил Колесников наряженному в овечью шкуру волку, еще до войны начавшему – об этом разведка доложила – уже близкий к завершению атомный проект. Однако и давить его пока что не следовало. Во-первых, сам умрет скоро, а во-вторых, он пока нужен…
– Ну что, мистер президент, что пить будете?
– Это что, вроде последнего желания приговоренного? – съязвил Рузвельт.
Колесников развел руками:
– Ну, я до таких пошлостей не опускаюсь, но если вы очень хотите, могу пойти вам навстречу. Так что будете? Коньяк? Джин? Виски?
– С содовой, пожалуйста.
– Ну, тогда руководите – лично я не умею, как вы, столь варварски портить напитки.
Минуты через три они уже вполне мирно сидели, молча утоляя жажду. Президент – своей алкогольной дрянью, Колесников – кофе, который ему принес расторопный адъютант. Спиртного не хотелось категорически, а вот крепкий кофе – самое то после нескольких дней боев, за время которых он спал в общей сложности не более шести часов. Рузвельт не торопился, явно оттягивая начало разговора, адмирал – тоже. Ему было наплевать.
– Ну что, приступим, пожалуй, – усмехнулся он, когда стакан американца показал дно. – Вы как, готовы к конструктивному диалогу?
– Готов, – после короткой паузы ответил Рузвельт. Оборот речи собеседника ему был явно незнаком, однако смысл он понял.
– Это хорошо. Надеюсь, вы понимаете, что война проиграна?
– Совсем не факт.
– Факт, – жестко отрезал Колесников. – Свершившийся факт. У вас нет войск, промышленность идет вразнос, флот измеряет собой глубину моря. Вы утратили инициативу. Мы же ею владеем и имеем достаточно инструментов, чтобы обеспечить выполнение тех задач, которые перед собой поставили. Сейчас уничтожен еще и центр управления остатками ваших сил. Максимум, что будет в перспективе, это партизанская война, для которой у вас тоже не самые лучшие стартовые условия. Переловим и расстреляем. И на переговоры с вами я пошел не только и не столько потому, что вижу какие-то трудности. Просто в нашу прошлую встречу вы говорили о жизнях немецких солдат. Для меня и немецкие, и советские солдаты – не пустой звук, я могу при нужде рисковать их жизнями, но и если есть возможность сохранить людей, я стараюсь это сделать.
– К чему вы мне это объясняете? – с интересом посмотрел на него Рузвельт?
– Для того, чтобы вы поняли: надо будет – мы вас уничтожим. Но не будет уже той практически джентльменской войны, как до сих пор. Мы просто перегоним побольше самолетов и начнем бомбами стирать сопротивляющиеся города. Квартал за кварталом.
– А вам не кажется, что это варварство?
Лютьенс хмыкнул про себя, вспомнив, что именно так действовали американские летчики в прошлой истории, улыбнулся:
– Это жизненная необходимость, продиктованная развитием нашей цивилизации. И да, чтобы между нами не
