из них 1,6 миллиона должны были быть трудоустроены. И тот факт, что полмиллиона женщин были снова уволены после получения медицинских заключений, а 0,7 миллиона были заняты лишь неполный рабочий день, означал, что эффект был незначительным[7].
Однако фундаментальный вопрос о том, следует ли привлекать немецких женщин к работе в военной промышленности в гораздо большей степени, продолжал вызывать споры в нацистском руководстве. В то время как Геббельс, например, утверждал, что теперь нужно, как в сталинском Советском Союзе, «железной рукой добиться того, чтобы бездельничающее бабьё было, наконец, привлечено к важной военной работе», Гитлер резко отвергал подобные идеи, поскольку «наших длинноногих, стройных немецких женщин нельзя сравнивать с примитивными и здоровыми русскими „коротышками“». А Геринг даже заявлял, что женщины из низших классов привыкли работать, а остальные должны просто рожать детей: «Если породистую лошадь запрячь в плуг, она быстрее выработается, чем рабочая лошадь, следовательно, нельзя доводить дело до обязательной женской трудовой повинности»[8].
Поскольку режим не пришел к четкому решению, число работающих женщин с 1941 по 1943 год увеличилось лишь примерно на 400 тысяч до 14,8 миллиона; среди них по-прежнему было около 1,3 миллиона горничных. Но все же режиму удалось перевести большее число женщин, уже работавших некоторое время в административном секторе и в потребительской промышленности, в военный сектор. Кроме того, власти теперь в большом количестве привлекали женщин и девушек на все виды работ. Родившихся в 1927 году в 1944 году обязали выполнять трудовую повинность; молодые женщины привлекались в качестве медсестер Красного Креста, в информационные службы, в службу оповещения о воздушных налетах и, наконец, даже в качестве помощниц в зенитные батареи. В конце войны насчитывалось около 500 тысяч женщин-помощниц вермахта.
Однако такие жесткие меры могли быть реализованы без потери политической лояльности населения только в том случае, если было ясно, что они затрагивают всех в равной степени, особенно «привилегированные круги». От обязательных работ уклонялись прежде всего женщины и девушки из буржуазных семей, сообщала Национал-социалистическая женская организация. «Это люди, которые живут по старому эгоистическому принципу: мы заработали это, теперь мы можем заняться и устройством своей жизни, через несколько лет мы сможем завести ребенка, а потом, возможно, еще одного… Кухонный шкаф связан для них со вторым ребенком, а трюмо или радиоприемник – с третьим. Таких людей трудно заставить поступать, руководствуясь бескорыстной идеей на благо общества»[9]. Хотя привлечение к обязательным работам таких «женщин в брюках с индейской раскраской», как они назывались в отчетах СД[10], с экономической точки зрения было малоэффективно, курс на тотальную войну должен был иметь под собой идею социального равенства, чтобы быть политически осуществимым. Поэтому увеличение нагрузки на население в виде обязательной трудовой повинности, закрытий предприятий, «прочесываний» тылов для выявления всех пригодных к военной службе и увеличения рабочего дня компенсировалось пропагандой «немецкого военного социализма» и кампаниями против «привилегированных». «Психология войны играет решающую роль в сегодняшней народной войне, – говорил Геббельс. – Поэтому видимый образ нашей гражданской жизни не должен представлять собой разительный контраст с реальной войной»[11].
В начале 1943 года Министерство вооружений и военного производства начало повсеместно закрывать предприятия, особенно в сфере производства товаров народного потребления. На практике это коснулось в основном небольших компаний, сотрудники которых затем направлялись на заводы в качестве рабочих-оружейников. Эффективные, современные крупные компании были лучше приспособлены для быстрого наращивания военного производства. Десятки тысяч мелких предприятий, напротив, были закрыты. Временно, как утверждалось, но на самом деле в большинстве своем навсегда.
Однако доступ к мелким предприятиям, частникам, занятым в торговле, коммерции и промышленности, оказался весьма проблематичным с политической точки зрения. Представители среднего класса, как докладывали нацистскому руководству, опасались, «что национал-социализм на практике все больше приближается к большевистским методам»; многие предрекали «гибель среднего класса в пользу государственно-капиталистической централизованной экономики, от которой выиграет лишь небольшой правящий класс». Подобные опасения не могли не тревожить нацистское руководство, ведь они исходили и от его собственных сторонников. По мере того как перспектива победы Германии становилась все более нереальной, среди населения все чаще возникали вопросы о том, «как сложится их жизнь, если они выйдут из этой войны, по словам фюрера, „выжившими“»[12].
На ухудшение настроений среди населения после массивных бомбардировок Гамбурга и выхода Италии из Оси летом 1943 года режим отреагировал очередной волной насилия, отличительной чертой которой стало назначение Генриха Гиммлера на должность главы Министерства внутренних дел. С 1943 года резко возросло число наказаний «пораженцев» и «критиканов», чаще стали наказывать за прослушивание иностранных радиостанций – как правило, в результате доносов, которые теперь практически приобрели характер эпидемии.
Число смертных приговоров увеличилось в разы – с 926 в 1941 году до 5336 в 1943 году. В 1943 году Народная судебная палата впервые вынесла больше смертных приговоров, чем приговоров к тюремному заключению. В январе 1943 года юрисдикция этого чрезвычайного судебного органа Германии была расширена за счет дел «о подрыве обороноспособности рейха», включавших критические высказывания в адрес режима или скептические заявления о ходе войны. Только за последний год войны около половины обвиняемых по таким делам были приговорены к смертной казни. Правда, более трех четвертей всех мероприятий гестапо по-прежнему было направлено против иностранных рабочих, которые рассматривались как наибольшая угроза внутренней безопасности. Но не позднее середины 1943 года террор режима вновь стал очень отчетливо ощущаться населением Германии[13].
Усилия по интенсификации военно-промышленного производства сочетались с комплексной кампанией по пропаганде тотальной войны, в центре которой стоял растущий страх перед поражением от Советского Союза. По мнению министра пропаганды Геббельса, для достижения желаемого эффекта страха перед большевизмом первоначально не требовалось ничего другого, как достаточно реалистично изображать обстановку на Восточном фронте: Красная армия выиграла важное сражение в Сталинграде, и все должны понять, что, «как бы ни относились отдельные немцы к национал-социализму, если мы потерпим поражение, то каждому будет перерезано горло»[14]. Но если бы каждый мужчина и каждая женщина в Германии сразу же посвятили себя делу служения войне, независимо от социального статуса человека, то быстрая победа была бы возможна – такова была основная идея пропагандистской кампании, которую Геббельс довел до кульминации в своей речи о тотальной войне, произнесенной им во Дворце спорта 18 февраля 1943 года[15].
Однако эта кампания была связана и с заметной переориентацией пропагандируемых целей войны. Если раньше война на востоке преподносилась прежде всего как возможность расширения территорий, то теперь она представлялась как оборонительная борьба культурной Европы против господства большевизма. Отныне
