главный лозунг войны на востоке звучал так: «Европа против большевизма». «Что стало бы с немецким народом и Европой, если бы 22 июня 1941 года новый германский вермахт не закрыл своим щитом весь континент?!» – заявил Гитлер в своей речи по случаю десятой годовщины прихода к власти 30 января 1943 года. Защита от большевизма стала возможной только потому, что «с 1941 года большая часть Европы сплотилась вокруг Германии в борьбе с опасностью, исходящей с востока»[16]. В связи с угрозой с востока, – говорилось на следующий день в сообщении Министерства пропаганды, – «европейские народы должны забыть обо всем, что их разделяет, должны отложить свои семейные споры до окончания войны, и теперь речь идет о том, чтобы не подпустить пламя пожара к нашему общему дому»[17]. Выражение «семейные споры» в свете военной политики Германии последних десяти лет звучало более чем абсурдно. Однако, несмотря на ежедневное разрушение немецких городов и промышленных центров английскими и американскими бомбардировщиками, оно нашло отзыв в Германии, поскольку переориентация на культурную общность стран (Западной) Европы, казалось, обещала нечто вроде позитивной перспективы на будущее, если война не закончится для Германии желаемым образом, что становилось все более вероятным. Германия как ведущая держава объединенной Европы против большевистской угрозы с востока – такова была политическая надежда на послевоенный порядок после Сталинграда. В свете немецкой оккупационной политики в захваченных странах Европы подобные представления были не более чем пропагандистскими иллюзиями. Но и после окончания войны ходили слухи о том, что западные державы теперь хотят вместе с вермахтом выступить против Советского Союза, и многие немцы охотно к ним прислушивались.
ПЕРСПЕКТИВЫ СОПРОТИВЛЕНИЯ
Однако еще до войны с Советским Союзом было ясно, что Германия не сможет рассчитывать на поддержку стран Западной и Северной Европы в деле переустройства Европы под своим руководством – о восточных центральноевропейских странах речи не шло. Германская оккупационная политика так и не вышла за рамки меморандумов и была слишком противоречивой, чтобы считаться германской внешней и европейской политикой, предлагавшей хотя бы полуреалистическую перспективу, выходящую за рамки завоевания стран и насилия. Согласно воле Гитлера, немецкая оккупационная политика на Западе должна была быть сосредоточена на двух целях: усмирении с помощью военной силы и экономической эксплуатации. В отличие от этого, более далекоидущие политические цели, которые часто с определенной амбициозностью преследовались немецкими оккупационными администрациями, были мало связаны с реальностью. «Только господин Абец занимается коллаборационизмом», – заметил Геринг в августе 1942 года по поводу германского посла во Франции, который считался франкофилом. «Я не занимаюсь коллаборационизмом. Я вижу коллаборационизм со стороны французских господ только в следующем: если они будут поставлять нам продовольствие до тех пор, пока не смогут больше этого делать, если они делают это добровольно, тогда я скажу, что я сотрудничаю. Если же они будут съедать все сами, то это не сотрудничество»[18].
В оккупированных Германией странах Западной Европы в отношении населения и элиты, включая различные политические партии, к оккупационной власти долгое время не было единства. Поскольку с немцами, учитывая их силу, нужно было по любому считаться в будущем, в первой половине войны преобладала готовность к кооперации: от откровенной выжидательной позиции до благожелательного, порой восторженного сотрудничества. Во многих странах у части буржуазии сравнительно позитивное отношение к Германии, олицетворявшей «идею порядка» и промышленного прогресса, сочеталось с резко негативным отношением к левым в своей стране и к организациям рабочего движения как таковым. Тем не менее различия были значительными. В Нидерландах коллаборационизм на административном уровне функционировал относительно беспроблемно, но и население, и политические партии, и социальная элита, и королевский дом, без сомнения, относились к немецкой оккупационной власти с резкой неприязнью. Так было и в Дании, и в Норвегии. И когда немецкая оккупационная власть раскрыла истинные цели своей оккупационной политики в виде репрессий, депортации еврейского населения и отправки мужчин на работу в Германию, это неприятие стало еще более жестким. По мере того как постепенно исчезал ореол непобедимости германского вермахта, это неприятие переходило в патриотически мотивированное сопротивление, которое редко открыто поддерживалось широкими слоями населения, но тем не менее встречало все большее сочувствие[19].
Однако, помимо коллаборационистских организаций и Сопротивления, в большинстве случаев существовал третий фактор, влиявший на расстановку политических сил и выходивший на первый план по мере приближения окончания войны, а также ставивший вопрос о политической легитимности и направлении развития нового политического порядка: правительства в изгнании. Между этими тремя силами и оккупационной властью в отдельных странах складывались напряженные и очень разные отношения, которые в конечном итоге определили послевоенное развитие событий.
Отношение между Сопротивлением и коллаборацией становится особенно очевидным на примере Франции. Во Франции сопротивление немцам было в основном явлением второй половины войны, когда стало ясно, что поражение Германии не за горами. Оно также ограничивалось двумя группами: с одной стороны, организациями, боровшимися против немцев по политическим и идеологическим причинам – левыми и, в частности, голлистскими националистами, – с другой стороны, теми, кто сопротивлялся прямому угнетению или репрессиям – например, рабочими, уходившими в партизанские отряды маки, чтобы избежать отправки на принудительные работы в Германию, и, наконец, евреями. Традиционная элита Франции и большинство населения, напротив, стали сотрудничать с немцами после их вторжения летом 1940 года, причем не только в Вишистской Франции, но и в оккупированной зоне. Определенная, не поддающаяся точному подсчету часть буржуазных правых, в частности, также была готова сотрудничать с немцами по политическим причинам. Однако некоторые идейные сходства с целями национал-социализма, такие как широко распространенный антисемитизм и резкое неприятие политики левых социалистов, вступали в противоречие с традиционным французским национализмом. Современные административные, экономические, а возможно, и военные методы руководства, привнесенные из Германии, казались более привлекательными, чем идеологические националистические представления. Однако даже простая ориентация на прибыль необязательно была связана с четкими политическими ценностями, а могла идти рука об руку как с надеждой на скорое поражение немцев, так и с активным сопротивлением[20].
Методы и формы сопротивления оккупантам определялись прежде всего самой оккупационной властью. Более того, как во Франции, так и в Нидерландах, как в Дании, так и в Италии, для большинства людей желание не ввязываться, желание остаться в стороне было очевидным и предпочтительным способом поведения и часто единственной альтернативой сотрудничеству с оккупантами или переходу в роль преследуемых.
Напротив, в оккупированных странах Западной Европы пронацистские марионеточные режимы и соответствующие нацистские партии играли сравнительно незначительную роль. Практически во всех странах существовало определенное число сторонников национал-социалистов. Но даже в тот
