высшие государственные служащие, профессора, некоторые священнослужители и многочисленные аристократы, которые собирались в различные группы и кружки, частью связанные между собой, частью действовавшие самостоятельно, и которые тем больше выступали против политики режима, чем дольше длилась война. Можно условно выделить четыре группы: группа вокруг Карла Фридриха Гёрделера и Людвига Бека, кружок в Крейзау вокруг Гельмута графа фон Мольтке и Петера графа Йорка фон Вартенбурга, офицеры группы армий «Центр» вокруг Хеннинга фон Трескова и военные вокруг Клауса Шенка графа фон Штауффенберга. Хотя собирательный термин «национал-консерваторы» не совсем точен, он все же в значительной степени корректен для описания этого оппозиционного движения, которое состояло из небольшого числа, возможно нескольких сотен, активных участников и было в значительной степени изолировано даже в профессиональной и социальной среде протагонистов. Однако, поскольку гестапо меньше всего ожидало нападения с этого направления, а положение офицеров-аристократов, высших государственных служащих или буржуазных профессоров давало определенную защиту от доносов, этим группам удалось в течение нескольких лет не только дискутировать в закрытых кругах о целях и принципах другой Германии, но и разработать конкретные планы переворота. В конечном итоге это привело не только к неудачному покушению на Гитлера 20 июля 1944 года, но и к гибели почти всех участников оппозиционных групп.
Если бы Гитлер был убит, это, скорее всего, привело бы к гражданской войне между антиправительственными и проправительственными формированиями, что могло бы сократить сроки войны и спасти жизни миллионов людей. В этом отношении подготовка переворота и убийство были не просто символической акцией. Однако для заговорщиков на столь позднем этапе это уже не было решающим фактором. На национальном уровне, как они считали, их главной целью было донести до потомков, что существовала Германия, отличная от гитлеровской[26].
Большинство представителей национал-консервативных оппозиционных кругов изначально были сторонниками национал-социализма, приветствуя его как залог освобождения и надежды на будущее. Понимание этого формировалось под влиянием глубокого недовольства современным массовым обществом, урбанизацией, партийной демократией, парламентаризмом и «аппаратизацией», которые уже стали главными принципами для значительной части среднего класса и консервативной элиты, тем более после Первой мировой войны. Эти надежды материализовались в переходе на сторону Третьего рейха. Такие явления, как подрыв законности или гонения на церковь со стороны нацистов, критикуемые национал-консерваторами, рассматривались как неизбежные побочные эффекты «новой эры» в связи с успехами Гитлера, особенно после начала войны.
Однако после побед в начале лета 1940 года критика гитлеровского рискованного военного курса в отношении Франции и Великобритании поутихла, и как военное руководство, так и министерская бюрократия поддержали войну против СССР, действия против гражданского населения и военнопленных, а также преследование евреев. Однако после того как военные успехи прекратились и над рейхом, вермахтом и народом нависла угроза поражения, критика и недовольство национал-консерваторов вновь усилились. Национал-социализм рассматривался уже не как политическая альтернатива либерализму, а как выражение «эпохи масс» и материализма, которые необходимо отвергнуть, а в более широкой перспективе – как конечная точка длительного процесса распада христианского Запада, берущего начало в XVI веке. Партийное правление и массовая агитация, эгалитарная пропаганда и массовая культура, получившие все большее распространение в период нацистского режима, олицетворяли собой тенденции современного индустриального общества, которым когда-то противостояли.
С другой стороны, среди национал-консерваторов росло недовольство немецкими военными действиями и неприятие национал-социалистической оккупационной политики «выжженной земли», так что даже бывшие сторонники режима переходили в еще более резкую оппозицию нацистской системе. «Обращение с оккупированными странами было ключевым фактором общей плохой ситуации, – писал фон Штауффенберг. – Началом конца военного строительства стала русская кампания, начавшаяся с приказа об уничтожении всех комиссаров и продолжившаяся смертями от голода военнопленных и организацией охоты на людей с целью вербовки гражданских рабочих». Убийства евреев и партизан Штауффенберг не упоминал, но антиеврейская политика национал-социалистов явно усиливала критическое отношение к режиму многих представителей национал-консервативного Сопротивления. Большинство офицеров сами были антисемитами и, хотя в планы действий после успешного путча входило прекращение убийств, они не всегда предполагали прекращение дискриминации евреев. Тем не менее возмущение «планомерным истреблением людей», о котором заговорщики были осведомлены, как правило, лучше, чем население, было, несомненно, важным фактором, хотя и не это стало причиной заговора. Для консервативных противников нацистов решающим фактором было неизбежное поражение вермахта и связанное с ним падение Германии: «При сохранении нынешнего курса поражение и уничтожение связанной кровным родством субстанции неизбежны, – отмечал фон Штауффенберг. – Надвигающуюся гибель можно предотвратить только путем устранения нынешнего руководства… После смены режима важнейшая цель будет заключаться в том, чтобы Германия по-прежнему оставалась эффективным фактором в игре держав и, в частности, чтобы вермахт оставался пригодным инструментом в руках ее руководителей»[27].
Что касается внутренней политики, то часть заговорщиков, особенно из Крейзауского кружка, ставили во главу угла возвращение к правовому государству и идею создания союза государств Европы. С другой стороны, большинство новых концепций государственного и общественного устройства, обсуждавшихся в кругах заговорщиков, уже существовали раньше. Прежде всего, это были идеи, знакомые по концепциям Немецкой национальной народной партии и младоконсерваторов 1920‑х годов, о правлении сословно организованной элиты без парламентаризма, партий и общественных движений – без эксцессов капитализма, без современной культуры, но с гармоничной фольксгемайншафт, которая позволит преодолеть классовую борьбу и конфессиональное разделение: эта общность будет не капиталистической и не коммунистической, а немецкой. Многое здесь перекликалось с концепцией «реформы рейха», разработанной кабинетом министров при Папене и фон Шлейхере: «персональный внутренний социализм», обновление общества на христианских ценностях, сочетание народного движения и авторитарного руководства без свободных и равных выборов.
Возвращение к условиям Веймарской республики, с другой стороны, было совершенно немыслимо для большинства участников заговора, за исключением нескольких представителей социал-демократии и профсоюзов, таких как Юлиус Лебер и Карло Мирендорф, которые не обладали каким-либо значимым влиянием в движении. Правда, было достаточно и сторонников либеральных экономических идей, например Гёрделер. Однако идея демократического будущего в понимании западных демократий здесь если и прослеживалась, то в очень малой степени. Она была дискредитирована даже в рабочем движении.
Новые определяющие будущее устройство страны идеи не были разработаны в контексте 20 июля. Поскольку рабочее движение в нацистском государстве было подавлено и в значительной степени парализовано, новые проекты программ почти исключительно разрабатывались в эмиграции, например в Москве, где остатки руководства КПГ готовились к установлению коммунистической диктатуры после победы Красной армии. Основание в Советском Союзе пленными солдатами и офицерами вермахта Национального комитета «Свободная Германия» заставило немцев задуматься о возможности коммунистической альтернативы в Германии, несмотря на пропаганду Геббельса.
С другой стороны, группы эмигрантов, близких СДПГ, в основном собирались в западных странах, прежде всего в Великобритании,
