Несколько лет назад Харлампий Матуа развелся с женой. Соседи, как о чем-то само собой разумеющемся, сообщили, что развод был фиктивным. Зато он дал «обездоленному» трудящемуся шампура формальное право просить у горисполкома земельный участок за городом под застройку. На участке в поражающие воображение сроки выросла дача — практически вторая квартира семьи Матуа. Сегодня утром мать, отец и трое детей, включая Русика, погрузились в машину и отбыли. Наверно, считали соседи, туда, в горы.
…Мы толкнули калитку, и дом предстал перед нами во всей красе. Двухэтажная громада из белого силикатного кирпича сверкала многочисленными окнами в лучах утреннего солнца. Матово отсвечивала крашеная металлическая крыша. Но лично меня больше всего поразила наружная лестница, ведущая, видимо, на второй этаж: совершенно бесстыдным образом она представляла собой не что иное, как два обычных пролета и площадку между ними, из тех, которые устанавливаются в стандартных мнргоквартирных домах!
Чтобы пройти к крыльцу, следовало миновать тенистый дворик. Тень создавали большое шелковичное дерево, две или три груши; пара хилых персиковых деревцев отступала на задний план, к забору. Посреди дворика умиротворяюще журчала вода: выложенная гранитными плитками дорожка огибала небольшой, но изящный бассейн с мраморными краями. Проходя по ним, я увидел, как, змеино извиваясь, среди камней ходит кругами форель.
С громким сердитым лаем нам навстречу выскочила припозднившаяся собачонка, она заливисто гавкала и даже грозно рычала, не подпуская нас к крыльцу.
— Назад, Худыш! — послышался уверенный голос, и в дверях появился хозяин.
Харлампий Матуа смотрел на нас с высоты своего крыльца — чуть было не сказал «положения». И никакой радости не отражалось на его скуластом и смуглом, словно прокопченном на углях мангала лице при виде нежданных гостей.
— Привет, Харлампий! — помахал ему снизу Кантария. — Почему в дом не зовешь, держишь на улице?
— Проходите, — угрюмо посторонился Матуа.
Комната, в которой мы оказались, была просторной, но с очень уж низкими сводами. Епифанов едва не задевал головой потолок. Потом мне объяснили, что это распространенное здесь явление: помещение с потолками меньше двух метров по каким-то неведомо кем придуманным правилам считается уже подсобным, за этаж не идет, оплате как жилое не подлежит. Свое «подсобное помещение» Матуа превратил в гостиную: здесь была мягкая финская мебель, горели по стенам светильники, посредине стоял огромный, персон на двадцать, обеденный стол. В углу на специальной подставке помещался видеомагнитофон «Панасоник», а над ним почему-то сразу три цветных японских телевизора разных размеров, установленные пирамидкой один на другом.
— Зачем три? — не удержался, спросил удивленно Кантария.
— Бывает, по разным программам интересные передачи в одно время идут, — нехотя пояснил хозяин.
Нестор только в затылке почесал.
— Ну ладно, — сказал он, усаживаясь за стол. Мы сели рядом.
— Знаешь, почему приехали? Харлампий угрюмо молчал.
— Позови сына, — сурово потребовал Кантария.
Лицо Матуа застыло. Он сжал кулаки на полированной поверхности стола и вдруг со всего размаха ударил ими себя по лбу.
— Мамой клянусь! — закричал он, и в голосе его была неподдельная мука. — Не трогал Русик этого шакала!
— Разберемся, — прогудел Епифанов. — Но для этого одних клятв мало.
— Вы разберетесь… — с тоской и угрозой процедил Матуа. Несколько секунд он еще сидел, прижав к лицу кулаки, потом крикнул: — Мзия! Позови Русико…
Сын был точной копией отца: такой же скуластый, копченый, только без Харлампиевой заматерелости. Он остановился на пороге, глядя на нас исподлобья. Невозможно было не заметить — в глазах его прыгал страх.
— Подойди, сынок, — с болью сказал отец. — Сядь…
— Скажи, Русик, — неожиданно мягко начал Епифанов после того, как парень робко опустился на стул подальше от нас, на противоположном конце стола, — сколько выиграл у тебя Заза?
Мне показалось, что между отцом и сыном проскочила какая-то искорка, не взгляд даже, а лишь попытка взгляда. Но нет, оба сидели, опустив глаза к полу.
— Пятьсот рублей, — еле слышно пролепетал отрок.
— Так, пятьсот рублей, хорошо, — ободряюще повторил Епифанов. — Отдал ты их ему?
Русик кивнул.
— А где взял?
— Я, я дал, — проворчал сквозь зубы Харлампий.
— Долг чести, да? — с плохо скрываемым ехидством поинтересовался Кантария.
— Сколько времени вы с ним играли? — продолжал доброжелательно расспрашивать Епифанов.
Парень молчал. Наверное, к этому вопросу он не был готов заранее. Он кинул отчаянный взгляд на отца, но тот сидел, обхватив голову руками.
— Люди говорят — три дня играли, так?
Русик наконец кивнул.
— И за три дня ты проиграл пятьсот рублей?
Еще один кивок.
— Когда и где ты их ему передал?
— Два дня назад. У кафе «Ветерок»…
— Он был один?
— Да.
— А о чем вы так спорили с ним, ругались?
Русик снова отчаянно посмотрел на отца.
— Скажи им, — обреченно процедил Харлампий.
— Я просил дать отыграться…
— А-а! — вдруг по-звериному завыл отец, раскачиваясь из стороны в сторону. — Отыграться хотел!
Он вскочил и, потрясая кулаками, начал выкрикивать сыну какие-то слова на абхазском. Я понял, что это ругательства.
— Отыграться хотел! — снова перешел Матуа на русский. — Мало было, да?
Сын сидел, вжав голову в плечи.
— А что было потом? — спросил Епифанов.
— Ничего, — донесся до нас еле слышный ответ. — Разошлись по домам…
— Ладно, — откинулся Никита на стуле. — Давайте теперь про другое поговорим. Давайте поговорим про пистолет.
Харлампий замер.
— Только не говори, что нет, — предупреждающе поднял палец Нестор. — Разве ты хочешь, чтобы обыск в доме делали?
Матуа безнадежно махнул рукой, сгорбясь, поднялся из-за стола и вышел, тяжело шаркая ногами. Через минуту он вернулся, неся в руках что-то завернутое в тряпку. Положил на стол, развернул дрожащими пальцами. Перед нами лежал наган. Без ствола.
Епифанов осторожно взял оружие в руки, осмотрел его, передал Кантарии. Тот заглянул внутрь, поцокал языком.
— Харлампий, бух, бух, жадность тебя сгубила! Весь револьвер пожалел выкинуть, да?
— Дедова память! — прохрипел Матуа.
— Где ствол? — жестко спросил Епифанов. — Если в туалет выкинул, придется ломать.
Харлампий, кажется, понял наконец, что сопротивляться бесполезно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
