— За мужество и героизм, проявленные при спасении раненых с поля боя под шквальным огнем превосходящих сил противника награждается, — Каганович специально сделал паузу, дождавшись звенящей тишины, — красноармеец Сталина Светлана Иосифовна.
Света, прикусив губу, вышла из строя и подошла к Лазарю Моисеевичу. Едва, улыбающийся в усы Член Военного совета прикрутил ей к шинели медаль, от строя десантников раздалось неожиданное мощное «Ура!» тут же подхваченное всеми остальными. В строй Светлана возвращалась красная от смущения со слезами на глазах. Заняв свое место и дождавшись, когда стихнет радостный гул, она отчаянно, громким шепотом выкрикнула:
— Девочки, я не хотела, они сами! — ей было и приятно, от этих криков «Ура» и стыдно. Она прекрасно понимала, что здесь в строю есть куча народа, больше нее достойного получить награду именно сейчас из рук легендарного маршала.
— Глупости не говори, — незаметно толкнула ее локтем, стоявшая рядом Вера Маменко, — никто не обижается. Правильно все. Раздался одобрительный гул девушек и Светлане стало легче. А тем временем Каганович стал зачитывать новый приказ:
— В боях за нашу Советскую Родину против немецких захватчиков Первый отдельный смешанный авиакорпус особого назначения НКВД СССР показал образцы мужества, отваги, дисциплины и организованности. В боях с немецкими захватчиками летчики авиакорпуса наносили сокрушительные удары по фашистским войскам, уничтожала живую силу и технику противника. За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава преобразовать: Первый отдельный смешанный авиакорпус особого назначения НКВД СССР в Первый гвардейский отдельный смешанный авиакорпус особого назначения НКВД СССР с присвоением ему почетного звания Крымский, — голос Кагановича торжественно звучал и даже капли дождя не могли заглушить его, — Командир корпуса полковник Стаин Александр Петрович. Преобразованному корпусу вручить Гвардейское знамя. Командирам и сержантскому составу преобразованного корпуса установить полуторный, а рядовому составу двойной оклад содержания. Народный Комиссар Обороны Иосиф Сталин!
— Уррррраааа! — мощно раздалось над полем, а к Буденному уже шагал, разбрызгивая сапогами жидкую грязь, и не обращая на это внимания, Стаин. Лицо его окаменело, скулы набухли. Полковник негнущимися ногами шагнул на помост и со стуком упал на колено перед развернутым Семеном Михайловичем Буденным знамя и прижался к приятной тяжелой кумачовой материи губами. На глазах у Стаина, как и у нескольких сотен стоящих в строю парней и девушек блестели слезы. Он принял из рук маршала гладкое прохладное древко и встал рядом с Кагановичем, который будто сквозь туман зачитывал следующий приказ:
— …За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава преобразовать: 83-ую отдельную бригаду морской пехоты в 11-ую гвардейскую отдельную бригаду морской пехоты с присвоением ей почетного звания Чонгарская. Командир бригады полковник Леонтьев Иван Павлович…
Несколько минут и рядом с Александром под крики «Ура» застыл полковник Леонтьев, также до белизны в пальцах сжимающий древко врученного ему знамени.
— …За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава преобразовать: 212-ую отдельную воздушно-десантную бригаду в 4-ую гвардейскую отдельную воздушно-десантную бригаду с присвоением ей почетного звания Перекопская. Командир бригады полковник Маргелов Василий Филиппович…
И вот уже третий полковник замирает со знаменем в руках, глядя на строй своих бойцов. А перед ними замерла, яростно и гордо пылая взорами, прошедшая огонь и ярость беспощадных боев Советская гвардия, гордость Родины и ужас ее врагов! И нет в этих словах никакого пафоса, только правда, самая правдивая, самая искренняя правда, выстраданная этими людьми, мальчишками и девчонками, ушедшими на фронт со школьной скамьи, мужчинами и женщинами, оставившими заводы и пашни, жен, мужей, детей ради защиты Отчизны. Они не считали и не считают себя героями, они просто делают свою смертельно опасную, но очень нужную работу. Потому что, кто, если не мы — самые обычные рабочие войны?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Лифановский Дмитрий
Ковчег. Последний бой
Сороковые, роковые, Военные и фронтовые, Где извещенья похоронные И перестуки эшелонные. Гудят накатанные рельсы. Просторно. Холодно. Высоко. И погорельцы, погорельцы Кочуют с запада к востоку… А это я на полустанке В своей замурзанной ушанке, Где звездочка не уставная, А вырезанная из банки. Да, это я на белом свете, Худой, веселый и задорный. И у меня табак в кисете, И у меня мундштук наборный. И я с девчонкой балагурю, И больше нужного хромаю, И пайку надвое ломаю, И все на свете понимаю. Как это было! Как совпало Война, беда, мечта и юность! И это все в меня запало И лишь потом во мне очнулось!.. Сороковые, роковые. Свинцовые, пороховые… Война гуляет по России, А мы такие молодые! (Давид Самойлов)
I
Мягкий невесомый снежок плавно опускался на знакомую с детства брусчатку главной площади страны. Света задрала лицо к начинающему темнеть в свинцово-серых сумерках небу. Снежинки кружились как маленькие балерины, исполняя свой замысловатый танец, и таяли, касаясь разгоряченной кожи щек. Вот одна шалунья закружилась, заметалась, подхваченная легким ветерком и прыгнула прямо в глаз. Девушка заморгала и прикрыла глаз огромной, жесткой армейской рукавицей. Глубоко вздохнув, Света улыбнулась. После разговора с отцом, которого она так боялась, и в то же время так хотела и ждала, с сердца словно убрали сжимающую, вымораживавшую до самого нутра с тех пор, как она прочитала тот сволочной американский журнал, всю ее сущность, жесткую, безжалостную пятерню.
Они сидели на диванчике у него в кабинете при тусклом свете настольной лампы пили чай с печеньем, приспособив вместо стола стул для посетителей, и просто разговаривали. Так, как не разговаривали никогда в жизни. Отец рассказывал про свою молодость и первую жену, про Якова, про то, как он работал синоптиком в Тифлисе, про ссылку и революцию. И про маму… Что, наверное, он действительно виноват в ее смерти, не уделял ей внимания, бывал груб… И было в его голосе что-то такое, что заставило Свету просто обнять отца и, уткнувшись лицом в колючий, пропахший табаком китель, заплакать. А он гладил ее по голове своей сильной рукой, как когда-то в детстве, и шептал что-то непонятное, но доброе и нежное на грузинском. И ей стало так тепло, так хорошо и уютно. Захотелось забраться на этот маленький диванчик с ногами и остаться здесь навсегда. И чтобы папа наливал чай и, усмехаясь в желтые от табака усы, рассказывал свои интересные истории.
