не только административными, но и судебными правами. Предложение о реформе местного суда было внесено еще на Второй Думе, по депутатской инициативе была создана комиссия, подготовившая проект закона, его успели даже внести на пленарное заседание, но принять не успели. В Третьей Думе вопрос возник вновь.
Реформа местного суда, говорил ее инициатор, автор законопроекта И. В. Гессен, разрушает суд земских начальников, городских судей, уездных членов окружных судов и волостных судов. Она с корнем вырывает те насаждения, которые были сделаны на почве местной юстиции в 1889 г. Это бесспорный плюс.
Реформа стремится не столько создать новое, сколько воссоздать мировой суд, но в более широком масштабе. Ибо раз уничтожаются волостные суды, то все крестьянское население, все сельские обыватели будут судиться у мировых судей и, с другой стороны, расширяется и общая подсудность мировому суду (по гражданским делам иски до 1000 рублей). Налицо было стремление приблизиться к мировому суду образца 1864 года (см.: Право. 1909. № 45. С. 2411).
У обоих законопроектов о местном суде и волостном земстве, столь тесно связанных, была схожая судьба. Оба встретили сильнейшую оппозицию, с большим трудом прорвались через Думу и застряли в Государственном Совете. Весьма характерно, что противники этих «мужицких» проектов выдвигали возражения процедурного характера, говорили о необходимости широких преобразований всех земских учреждений. Но были и откровенные заявления, что опасно и бесполезно проводить реформы в самых низах общества, где дворянский элемент полностью отсутствует.
С законопроектом о волостном земстве тесно была связана и борьба Думы с правительством и Госсоветом по вопросу об институте земских начальников — этого любимого дитяти Александра III. В конце третьей сессии правительство внесло в Думу предложение о выделении 500 тысяч рублей на увеличение содержания земских начальников. Во время прений депутаты от оппозиции указывали на несвоевременность этой субсидии, ибо земские начальники подлежат упразднению в связи с реформой местного суда и введением волостного земства. Крестьяне-депутаты прямо говорили, что Дума защищает дворян, из которых набираются земские начальники, и не думает о крестьянах. Голосами оппозиции и крестьян — 125 против 98 — ассигновка в 500 тысяч рублей на земских начальников была отклонена.
Проект вновь поступил на обсуждение Думы в четвертую сессию (как возвращенный из Госсовета на основании статьи 49 Учреждения Госсовета). Против проекта вновь высказался А. И. Шингарев. Приняв эту ассигновку, говорил он, вы сделаете двойное зло: вы не улучшите положение дел, вы зря израсходуете народные деньги, и, главное, вы поступитесь достоинством Госдумы. Госсовет, все время тормозя законопроекты, направляя их к вам, неправильно применяя закон, требует вашего не согласия, а подчинения.
Против закона высказались также и крестьяне-депутаты. Докладчик по проекту, октябрист Протопопов, возражая Шингареву, заявил, что «всякое русское сердце, которое любит свой народ, должно поставить земского начальника в то положение, которое ему достойно и присуще по нашему закону». Переход к постатейному чтению законопроекта был принят большинством — 147 против 125. Шингарев тщетно настаивал по крайней мере на исключении ассигновки в 500 тысяч рублей на земских начальников. «Мы с изумлением видим, — добавил он, — до какой степени у вас много охоты сосчитаться с Госсоветом». Законопроект об ассигновке на земских начальников был принят большинством — 150 против 128.
16 марта 1912 г. Дума, по докладу князя Голицына, большинством 104 против 54 снова приняла ассигнование в 837 тысяч рублей на увеличение вознаграждения земским начальникам. Против проекта возражали граф Уваров и другие оппозиционеры, тщетно доказывая нецелесообразность увеличения содержания земским начальникам накануне их уничтожения7.
Государственный Совет и в важнейшем вопросе о земстве сыграл роль «законодательной пробки». Волостное земство было введено лишь весной 1917 г. Временным правительством. Конечно, «законодательную пробку» можно и следовало вышибить еще в 1911 г. Можно было в этих целях вновь прибегнуть к статье 87 Основных законов, но Столыпина уже не было.
В печальном деле с волостным земством ярко проявился «господский», элитарный характер Госсовета, да и всей политической власти. Преступное промедление с введением волостных земств имело самые пагубные последствия. Крестьянский мир был оставлен вне общегражданской жизни, вне земства, народного самоуправления, был по-прежнему целиком во власти земских начальников, становых приставов, чинодралов — сборщиков налогов, которые и были единственными представителями власти на селе. И никакие стенания «образованного меньшинства», «публики», интеллигенции о тяжкой доле «сеятеля и хранителя земли русской», о долге перед ним не могли закрыть эту пропасть, разделяющую два мира.
Судьба столыпинского пакета законопроектов свидетельствует, что нормальный законотворческий процесс был очень затруднен наличием «законодательных пробок», бесправием Думы, засилием бюрократии (власти канцелярий, присутственных мест), которая часто вставала между верховной властью и простым людом. Исключительные меры, использованные Столыпиным, были в этих условиях вынужденными. И они говорят не столько о властолюбии премьера, сколько о пороках законодательной системы и, следовательно, грубых просчетах «исторической» власти, их породившей. Но премьер был не прав, когда искусственно, вне чрезвычайных обстоятельств (на это Дума не раз указывала) прервал работу обеих палат, это грозило стиранием всяких граней между законом и волюнтаризмом, произволом высших должностных лиц государства. Совет министров при этом становился какой-то самостоятельной инстанцией между законодательными учреждениями и монархом и, по существу, подменял народных избранников. Бюрократия, канцелярия подменяла, пожирала, давила на народное представительство. Не случайно, выступая 1 апреля 1911 г. в Государственном Совете, Столыпин заявил: «Законодательные учреждения обсуждают, голосуют, а действует и несет ответственность правительство»8. Использование статьи 87 возводилось в принцип. Думу практически превращали в совещательный орган, в говорильню. По сути это было движением вспять, отходом к печальной памяти мертворожденной «законосовещательной» Булыгинской Думе. В этом вопросе глава государства, державный вождь шел еще дальше премьера. В 1913 г. Николай II дал указание министру внутренних дел обдумать способ превращения Думы в законосовещательную. Он писал министру 18 октября 1913 г., что пора «обсудить в Совете министров мою давнишнюю мысль об уничтожении статьи (ст. 15. — А. С.) Учреждения Государственной Думы, в силу которой, если Дума не согласится с изменениями Госсовета и не утвердит проекта, то законопроект уничтожается. Это при отсутствии у нас конституции (подчеркнуто царем. — А. С.) есть полная бессмыслица»9.
Характерно, что этот шаг Николая II последовал уже после убийства Столыпина. Позиция его в этом вопросе была иной. Летом 1912 г. Л. Тихомиров обратился к премьеру с запиской, убеждая его взять на себя инициативу возвращения императору полной свободы законодательного творчества и превращения Думы в законосовещательную. Столыпин 9 июля написал: «Все эти прекрасные теоретические рассуждения на практике оказались бы злостной провокацией
