разбитыми вокруг рояля на двух сломанных ножках. Из роскошного некогда места отель превратился в задрипанный хостел.
Денег Мозеса хватило, чтобы оплатить койку в общей комнате на неделю. За несколько ночей в лондонском приюте для бездомных я привык к чужому бормотанию во сне, храпу и вони шести тел в замкнутом пространстве.
В основном здесь жили молодые путешественники из Европы, желавшие поплавать на пляжах подальше от гламурных Канн и Сен-Тропе. Я был значительно старше них, но всегда выглядел моложе своего возраста, так что скостил себе десяток лет. Успев по дороге загореть дочерна, я теперь выглядел настоящим крепышом, хотя за последние дни немного отощал, поскольку питался чем придется.
Я свел знакомство с парнями, которые говорили на незнакомых мне языках. Объясняясь на мешанине немецких, итальянских, французских слов и пафосных жестов, мы тем не менее каким-то чудом умудрялись понимать друг друга.
Первые дни я пытался найти работу: любую, самую черную; был готов даже мыть тарелки в прибрежном кафе или наняться на рыбацкое судно. Но в городе предпочитали брать местных жителей, и англичане не могли найти себе применение. Так что я решил повременить с работой и пока приглядеться к окрестностям. Моя страсть к архитектуре никуда не делась, а здесь меня ждало настоящее раздолье: например, отель «Гольф» Уильяма Марселя эпохи до Первой мировой или охристо-красный загородный клуб в Шантако, о котором я читал еще в журналах моего отца.
Вечерами я слушал, как обитатели гостиницы вспоминают былую жизнь, хотя сам о прошлом старался не говорить. По легенде, я недавно закончил университет и решил поколесить по Европе, чтобы повидать мир вживую, а не только на картинках.
История получилась правдоподобной, и я повторял ее так часто, что и сам начинал в нее верить.
30 июня
– Надо было сразу сказать, что ищешь работу, – сказал Брэдли, здешний менеджер, американец по происхождению.
Он был дружелюбным парнем лет тридцати с небольшим, с волосами до плеч, с проседью и бакенбардами, как у Элвиса. Соленый загар серфера прочертил у него на лице глубокие белые морщины и состарил раньше времени.
– А у вас есть вакансии? – встрепенулся я.
– Не сказать, чтобы хорошие, но нужен вахтер: следить за порядком и по случаю выполнять кое-какую мелкую работенку. Платить будем немного, зато койка и еда за наш счет.
Это был идеальный вариант, и я приступил к работе на следующий же день. Оказалось, что у должности вахтера есть и другие преимущества, о которых я поначалу не знал. Я получил доступ к шкафу с забытой одеждой, мог брать книги с полки для бук-кроссинга и упражняться в языках, болтая со здешними обитателями.
Я подмазывал стены свежей краской, менял расшатанные половицы, убирал блевотину в туалетах и встречал новых гостей. При всем этом оставалось время на серфинг, который я освоил стараниями Брэдли. Научившись стоять на доске, я перешел к подводному плаванию, затем увлекся конными походами по соседним предгорьям.
Особенно мне нравились вечера: когда рабочий день подходил к концу, я в компании Брэдли шел на пляж полюбоваться закатом и разделить на двоих «косяк», а потом пропустить пару стопок «Джека Дэниэлса» с колой в одном из прибрежных баров.
Я быстро привык к новому образу жизни и, надежно запрятав свой багаж в дальний уголок сознания, наслаждался каждой минутой размеренного существования, о котором прежде не смел и мечтать.
Для посторонних глаз, да и для своих собственных, я был начисто лишен отчетливой сути.
КЭТРИН
Нортхэмптон, двадцать пять лет назад
17 июня
– Просто скажи нам, где он! – рявкнула Ширли.
Схватив свекровь за плечо, я вытолкнула ее за дверь и заорала в ответ:
– Пошла вон.
Наши раздраженные голоса эхом разносились по всему дому.
Последние полчаса отец с мачехой Саймона засыпали меня вопросами и обвинениями, и я не выдержала. Нервы у меня и без того были в клочья.
Я думала, они заявятся раньше. Видимо, сперва им было не до того: они строили предположения, отчего их сын растворился в воздухе. И наконец решили, что это всецело моя заслуга.
Эти двое, слава богу, приехали засветло, так что я на всякий случай спровадила детей в сад. Потом, глубоко вдохнув, отправилась в гостиную, как на казнь. Артур и Ширли уже поджидали меня, сидя бок о бок и вызывающе скрестив на груди руки.
– Простите, что не рассказала вам о Саймоне, – начала я. – Не хотела тревожить раньше времени.
– Думаешь, приятно было узнать о пропаже сына от полиции? – процедила Ширли. – Ты должна была немедленно нам сообщить!
– Да, знаю. Поэтому и извиняюсь. Но я попросила сказать Роджера, а он лучший друг Саймона, так что вам сообщили не посторонние люди. И мне очень не хотелось бы разводить сейчас пустые споры. И без того две недели тошно.
– Да, наверное, противно ходить с детьми в кино, когда их отец, скорее всего, валяется где-то мертвым, – съязвила она.
– Ширли, все было совсем не так. В кино мы ходили один-единственный раз, потому что так посоветовал Роджер. И это мои дети, поэтому мне решать, что для них лучше. Не лезь.
Ширли не имела права втягивать детей в наши разборки, тем более что бабушка с дедушкой из них с Артуром были никудышными. Они жили рядом, в соседнем городке, но ни разу не предложили посидеть с внуками или забрать их из школы. Они не предложили своей помощи даже после похорон. Сочувствия – и того не выразили.
Я всегда считала, что они держатся особняком из-за меня. Саймон оставался для них мальчиком, который обожал документальные фильмы Алана Викера[9] и мечтал своими глазами увидеть все архитектурные шедевры мира, однако в двадцать три года вдруг повесил себе на шею жену и детей. Еще до свадьбы он пытался убедить родителей, что всю жизнь мечтал о большой любящей семье, но они хотели для него совсем другого будущего.
Отношения с Ширли у него всегда были непростыми. Эта высокая шумная блондинка ураганом ворвалась в жизнь Артура вскоре после того, как тот выставил Дорин за порог. Мы тогда были подростками. Саймон частенько ныл, что Ширли заставляет его делать уроки и ругает за сигареты. В то же время она обстирывала его и кормила, ничего не требуя взамен. Возможно, Саймон не любил мачеху, и все же на ее примере он увидел, какой должна быть настоящая мать. Я никогда не признавалась вслух, но в глубине души завидовала, что у него есть любящие родители.
Артур и Ширли недоумевали: почему Саймон
