Ставни тут же затворились. На сей раз, вне всякого сомнения, железный брус опустился в предназначенные для него скобы, надежно запирая окно. Она проникла в дом с быстротой, обличавшей в ней профессионала, и Дава такое обстоятельство встревожило.
Итак, она уже успела перехитрить его один раз. Теперь невозможно узнать, куда она ходила, и нельзя признаться, что он сам прятался здесь по темным углам как какой-нибудь ночной дух.
Размашисто шагая, Дав вернулся на площадь, где выдал своему шпиону обещанную монету и отпустил его. В следующий раз он посадит ей на хвост двух человек. Или отправится следить за ней сам. Дома его поджидала пустая постель и обыск во всем доме. Теперь ясно, что он и интересная молодая особа вступили в весьма опасную игру.
И он – так как все карты у него на руках – победит.
Но, сорвав с нее маску, он безжалостно откроет в ней жар женской страстности, который она носит скрытым в своей груди.
И если его подозрения сколько-нибудь основательны, тогда он в первый раз в жизни будет заниматься любовью с врагом.
Со стороны фасада окна восемнадцатого номера все еще сияли светом, и из них доносился гомон голосов. Дав подошел к парадному крыльцу и стукнул дверным молотком. Лакей отворил входную дверь и уставился на нежданного посетителя, с треуголки которого так и лилась вода, а из-под мокрого плаща посверкивала шпага.
– Добрый вечер, – поприветствовал Дав лакея и вложил в его руку свою визитную карточку. – Будьте так любезны, передайте леди Шарлотте Рэмпол...
Она проснулась от холода и каких-то тихих звуков. В кабинете стояла арктическая стужа. Едва повинующимися пальцами она принялась шарить в поисках своего огнива, и наконец желанный язычок пламени затрепетал над свечкой на маленьком столике возле кушетки. Тени заметались по выстуженным темным углам. Сапоги ее оставались все еще сырыми, а затопить камин она не могла.
Сильвия напялила парик и влезла в мятый камзол, прежде чем отпереть дверь. Весь коридор ярко освещали настенные светильники. Стрелки часов стояли по стойке «смирно»: шесть утра. Рассветет еще не скоро, хотя прислуга уже поднялась и, покинув свои постели на чердаке, спустилась вниз, чтобы вновь зажечь свечи и приняться за растопку каминов и плиты. Начнут они, разумеется, с кухни и спален, а не с холодного кабинета с оледеневшей кушеткой.
Она вернулась в комнатку греть ладони над свечкой и дрожать.
«Но вам должно быть очень хорошо известно, что обаяние и привлекательность суть атрибуты дьявола, причем едва ли не самые полезные для него».
Слова герцога показались ей всего лишь мелодраматичными вчера в его кабинете, но сейчас, в прозаическом холоде зимнего утра, они звучали как похоронный звон.
«Я почитаю уничтожение Давенби своим священным долгом».
В тщетной попытке согреться Сильвия принялась расхаживать по комнатке. Она начала работать на Ившира много лет назад, задолго до того, как его отец умер и он стал герцогом. Франция и Англия находились в состоянии войны. Она отсылала Ивширу информацию о планах французов, о неосторожных или глупых англичанах, сообщала о слухах, ходивших при европейских дворах, и о признаках неудовольствия в германских государствах. Она считала такой способ зарабатывать себе на жизнь интересным и довольно прибыльным, хотя и совершалось все ради блага страны, которую она едва помнила.
Она хмуро посмотрела на свое отражение в зеркале над камином.
– Так ты и на себя самого смотришь сердито? – раздался голос в дверях. – Право, юноша, я сам себе удивляюсь, что с тобой связался.
Сильвия, у которой дыхание сперло, а сердце так и заколотилось при звуке знакомого голоса, подскочила как ошпаренная и обернулась.
Облаченный в свой опаловый шелковый камзол, в аккуратном серебристом парике и при свежем галстуке, изящно повязанном на шее, Роберт Давенби стоял в открытых дверях. Грозный. Требовательный. Улыбающийся. В одной руке он держал подсвечник. Пламя ярко освещало его скулы и линию челюсти. Похоже, ночью он отнюдь не мерз и не испытывал неудобств в отличие от нее.
Он поймал взгляд Сильвии, и тут улыбка его стала еще шире. Он перевел взгляд на свою спутницу.
Леди Шарлотта – с волосами, премило рассыпавшимися по плечам, с раскрасневшимся лицом, – стояла возле него. На плечи она набросила шлафрок, подбитый абрикосового цвета мехом, и меховая оторочка как рама окружала ее белое лицо и нежно ласкала щиколотки и запястья. Наряд производил впечатление небрежно накинутой домашней одежды, хотя не исключено, что такого впечатления добивались, обычно стоя часами перед зеркалом. Впрочем, глаза леди Шарлотты оставались еще сонными, в них мягко сияло удовлетворение, как если б она только что встала из теплой постели.
Пальцы Дава легко коснулись ее руки. Женщина подняла на него глаза. Радостная покорность засияла в ее полуулыбке и проявилась в нежном повороте шеи.
Сильвии показалось, что что-то хрупкое треснуло у нее в сердце.
– Вы слишком добры, леди Шарлотта, – вымолвил Дав. – Я должен извиниться еще раз за моего молодого друга, который так необдуманно потревожил вас вчера вечером.
– Вовсе нет, мистер Давенби, – возразила леди Шарлотта. – Мальчик не имел в виду ничего дурного.
– Мадам, я совсем не сожалею, что поступок молодого друга привел меня сюда и тем самым позволил насладиться вашим восхитительным обществом.
– Но разве вы не останетесь завтракать, сэр?
– После дивного пиршества, которым мы угощались вчера вечером? – Дав наклонился поцеловать ее пальцы. – еще не испытываю голода. Возвращайтесь в постель, миледи. А я разберусь с нашим молодым негодяем.
Леди Шарлотта вспыхнула как девочка.
– До следующей встречи, – промолвила она, и вот уже шаги ее туфелек стихли в коридоре.
– Красивая женщина, – небрежно сообщил он, прислонясь плечом к косяку.
Сильвия не сводила с него глаз. Ее одолела какая-то слабость, почти изнеможение.
– Она влюблена в вас?
– Вряд ли! Последние несколько лет она провела за границей. Вчера мы встретились впервые после ее возвращения. – Он поставил подсвечник на стол.
– Так вы явились вслед за мной сюда вчера вечером?
– Я поспел как раз к ужину: час хотя и не ранний и даже несколько интимный, однако вполне приличный для посещений. Леди Шарлотта заслужила небольшое вознаграждение за то, что ты использовал ее столь недостойным образом, не так ли? – Он открыл серебряную табакерку и взял понюшку. – Ты почувствовал серьезное недомогание, насколько я понял, и потому пропустил ужин. Напрасно!
– Так вы провели с ней ночь?
Глаза его смотрели холодно и вместе с тем весело, как если б он обращался к назойливому слуге.
