и микстуры она отвергла, пользовала недужную народным способом: к горлу – горячую золу, завёрнутую в тряпицу, внутрь – горячее молоко с мёдом. Со всеми ребятами, нет-нет да попадающими в изолятор, она общалась одинаково вольно и без всякой осторожности: «После фронта ко мне никакая зараза не пристаёт: боится, что я её разом водкой ошпарю, изведу!» И правда: никто не помнил, чтобы заведующая детдомовским хозяйством когда-нибудь болела. Даже после глубокого похмелья.
Навещали Павлинку и девочки её старшей группы. Смотрели со двора в окно. Корчили забавные рожицы. Но большую часть времени Павлинка проводила в одиночестве, готовясь к экзаменам. Вечерние часы ей не ограничивали общим отбоем, и она отходила ко сну, когда хотела. Но в этот вечер, заметив в окно погасшие огни детского дома, тоже выключила настольную лампу и попыталась уснуть. Сквозь медленно обволакивающую сознание дрёму она услышала скрип открываемой двери и чьи-то осторожные шаги. Кто-то подошёл к кровати. Павлинка открыла глаза. Возле неё, оттенённый светом, падающим в окно от дальнего уличного фонаря на столбе, стоял человек.
– Ты уже спишь? – спросил он вполголоса, и Павлинка узнала Филиппа Жмыхова.
– Нет… Напугал… Зачем так поздно?
– Я тебе конфеты принёс – «Мишка на севере». Филька положил кулёк на тумбочку, приткнутую к изголовью кровати. – Твои любимые.
– Откуда ты знаешь?
– Братан твой сказал.
– Днём-то не мог прийти?
– Дык не пускают!
– Садись, коли пришёл. Табурет у печки.
Филька нашёл табурет.
– Где взял деньги? Конфеты-то не дешёвые.
Филька тяжело задышал.
– Думаешь, украл? – в голосе зазвенела обида. – Я в ресторане, ну, в городе, полы мыл. У них уборщица заболела. Они и дали.
Павлинка нашарила руку Фильки и погладила её.
– Нет-нет, что ты! Не обижайся! Ничего я не подумала, спасибо!
Филька наклонился, и Павлинка ощутила его горячее дыхание на щеке. Сердце её тревожно заколотилось.
– Ты может ещё чего хошь? Ты скажи! Я достану!
Павлинке показалось, что Филька хочет поцеловать её. Жар бросился в лицо. Она мягко упёрлась рукой ему в грудь, отстраняя от себя. Филька схватил её руку и сжал в своих ладонях. Они были горячими.
– Я пришёл… Я хочу тебе… У меня предложение… – Филька задыхался. Опустил руку Павлинки, схватил ворот рубашки на своей груди. Судорожно глотал воздух. – Давай… дружить? – и замер, точно собака на стойке.
Теперь воздух начала глотать Павлинка.
– А мы разве… Мы же друзья и так!
– Ну, да… Конечно… Ты, Алесь, – заторопился Филька, – только я хочу… Как это… Ну, штоб мы ближе были… Штоб я о тебе заботился. Ну, как это быват у парней и девчат, – крупная дрожь колотила его изнутри.
Ах, какая же это мука: сказать-то надо три слова! Они так и вертятся на языке, так жгут, а вот никак не говорятся! Неужели же Павлинка не понимает?
Павлинка поняла. Неспроста же пришёл Филька ночью: днём о любви обычно не говорят. Её даже бросило в лёгкий жар от смущения. Глубоких чувств к «фулюгану» она не испытывала, хотя давно замечала его пристальные взгляды на себе, стремление быть рядом, чем-то угодить. Жаль было Филиппа. Как отказать?
Павлинка погладила его руку: не мучайся, не придумывай слова.
– Ты не обижайся, – сердце её билось с перебоями, – ты для меня… как все… как все мальчишки… Я ещё не думала об этом… Это как-то врасплох… Дай мне время подумать.
– Хорошо, – быстро согласился Филька, счастливый уже тем, что Павлинка не отшила его сразу. Она это умеет. Надежда в нём загорелась. – Хорошо, – повторил он, – я буду ждать. Я хоть всю жизнь буду ждать!
– Чувства, они ведь как, – заоправдывалась Павлинка, – они ведь и приходят, и уходят…
Филька взял её руку и прижал к своему сердцу. Оно учащенно билось. Павлинке сделалось не по себе. Ей и хотелось отнять руку, и не хотелось обидеть Фильку.
– Можно, – попросил он, звонко глотая слюну, – можно я тебя поцелую?
Смутная тревога напрягла её изнутри. По любовным романам она знала, как многое порой может решить поцелуй, особенно в губы. Самый коварный поцелуй! Он распаляет такой огонь, который ничем не загасить. Жалеют потом, что вспыхнули, а уже всё – сгорело. Пепел холодный.
– Давай, – сказала она весёлым голосом, – по-братски. Села на кровати и подставила ему щёку.
Филька, преодолевая дрожь, коснулся её теплыми губами, осторожно, словно боясь обидеть.
– Теперь иди, – спокойно приказала Павлинка, – и больше ночью не являйся: ещё невесть чего подумают, сплетничать начнут!
– Хорошо! Я попрошу Фаину Иосифовну… Днём! – Филька пятился к двери. – С-с-спокойной ночи, – голос его дрожал и зубы постукивали.
Скрипнула дверь. Затихли быстрые шаги.
Через две недели Павлинка покинула изолятор. У выхода её встретили Алесь и Филька с огромным букетом багульника. Все окрестные сопки уже полыхали малиновым огнём. На берёзах набухли почки. Потеплевший ветерок напоминал о приближении лета. На тумбочках воспитанников детского дома его сигнальными маячками теплились малиновые костерочки.
Волну хорошего настроения сестры и брата подогрел Грудинин. Он явился с большой сумкой разной фруктовой снеди. Повинился перед Павлинкой: поздно узнал о её недомогании, потому и не приехал раньше. Дядя Витя сообщил радостную весть: ему разрешили удочерить Павлинку и усыновить Алеся. К Новому году обещали дать двухкомнатную квартиру (без личной жилплощади, конечно, не могло быть никакой речи об установлении родственных уз: не поселишь же детей в комнатушке общежития, где бедовал Грудинин!).
– Пока подготовлю документы, то да сё, – возбужденно говорил дядя Витя, – время пролетит быстро! Я всё сделаю, дорогие мои каченята, для того, чтобы вы росли счастливыми!
Контрольные работы в конце учебного года и Алесь, и Павлинка написали хорошо, были допущены к экзаменам. И сдавали успешно, но срезались на последних: Алесь не выдержал экзамен по арифметике, а Павлинка – по химии. Оставлять на второй год обучения в тех же классах добросовестных и способных учеников педагогический совет не пожелал. Решили им дать возможность ликвидировать пробелы в течение июля-августа и принять экзамены к сентябрю.
В конце июня детский дом выехал в летний лагерь, а Алесь с Павлинкой снова засели на учебники, но скучать им не давали: каждую неделю приезжал Филька Жмыхов – привозил копчёных окуней, тётя Поля подкармливала чем-нибудь вкусненьким; заглядывал и дядя Витя, незаметно переступив порог обращения не по именам, а по-отцовски – «сынок» и «доченька»; занятая делами в лагере Фаина Иосифовна присылала с Филькой записки.
Римма Семёновна, отвечающая за подготовку сестры и брата к переэкзаменовке, в начале августа посчитала, что они готовы выдержать испытания. Директор школы собрал экзаменационную комиссию. «Да, – говорил он потом, – добиться такого успеха в
