Ламберта саму женственность. Когда она снова выглянула из-за кустов, леди Агнес уже исчезла. Но Халдее не было нужды спрашивать свое ревнивое сердце, куда ушла леди. С ловкостью краснокожего цыганка скрытно прокралась следом и увидела: Агнес вошла в хижину. На мгновение у нее мелькнула мысль сбегать в табор и привести Пайна, но она тут же передумала – что, если в приступе гнева Пайн просто убьет Ламберта? И Халдея, сдержав первый порыв, постаралась подкрасться ближе и подслушать разговор, не предназначенный для ее ушей.
Итак, Агнес вошла в хижину. Дверь ей открыла миссис Трибб, маленькая сухонькая женщина с розовым, как зимнее яблоко, лицом и постоянной улыбкой, выражавшей довольство собой и своим узким мирком. В него входили хижина в лесу и близлежащие деревни, куда она изредка наведывалась за продуктами. Иногда посещала и поместье – выросшая на землях Гарвингтона, миссис Трибб знала всех слуг в большом доме. Ее муж, егерь, скончался, и, не желая покидать хорошо знакомые края, она с радостью приняла предложение лорда Гарвингтона присматривать за хижиной. В итоге Ламберт обзавелся чрезвычайно аккуратной экономкой и чудесной поварихой. Вдова превосходно готовила, и Гарвингтон часто предлагал ей перебраться в поместье. Но пока Ламберту удавалось держать эту маленькую женщину при себе. Миссис Трибб обожала его, поскольку знала с детства, и никоим образом не хотела расставаться с ним. Она считала Ламберта лучшим мужчиной на свете – во всей вселенной не найдется такого же красивого, умного и внимательного.
– Боже правый, миледи, неужели это вы? – Миссис Трибб всплеснула сухонькими ручонками и с достоинством присела в реверансе. – Что ж, это очень любезно с вашей стороны – навестить молодого барина Ноэля. Он редко выходит на воздух и не заботится о своем желудке, если позволите мне такую интимную подробность. Вы не знаете, миледи, каково это – стряпать и видеть, как остывают блюда, а он, вместо того чтобы есть, знай себе рисует. А рисует он что твой ангел, ничего не скажешь.
Миссис Трибб продолжала в том же духе, но ее живые черные глаза тревожно поблескивали. Она знала, что ее хозяин и леди Агнес были, как она говорила, «на грани помолвки», и знала также, что Ламберт переживал из-за брака, заключенного во имя сохранения чести семьи. Поэтому экономка удивилась, зачем пришла леди Агнес, и спросила себя: не разумнее ли сказать, что молодого барина – по старой памяти она всегда называла Ламберта именно так – просто нет дома? Но отбросила эту мысль, как недостойную, едва та зародилась в ее активном мозге, и, сделав еще один реверанс в ответ на приветствие гостьи, проводила ее в студию.
– Два ангелочка ничего худого не сделают, – сказала себе миссис Трибб, закрывая дверь и оставляя парочку наедине. – Надеюсь только, что ее чернявый муженек никогда об этом не узнает. Ревнив, как Каин, а я не хочу, чтобы молодой барин стал Авелем!
Миссис Трибб пошла на кухню, но, выйди она через парадную дверь, она обнаружила бы Халдею – та, вытянувшись во весь рост, лежала среди цветов под большим окном студии. Оно было приоткрыто, и девушка слышала каждое произнесенное слово, заняв выгодную позицию с неимоверной быстротой и ловкостью, так что находившиеся внутри ни на миг не заподозрили о ее присутствии – иначе они проявили бы бо́льшую сдержанность, ибо их разговор был сугубо интимного свойства и вряд ли мог порадовать уши ревнивицы.
Ламберт, увлеченный своей живописью – он работал над «Эсмеральдой и Квазимодо», – едва услышал, как открылась дверь студии. Лишь когда миссис Трибб пронзительным голосом объявила имя посетительницы, он осознал удивительный факт: в нескольких шагах от него находится любимая им женщина. Кровь бросилась ему в лицо, но тут же отхлынула, заставив его побледнеть до крайности. Агнес оказалась более сдержанной и не позволила приливу в сердце достичь высшей точки. Увидев, что она абсолютно спокойна, Ламберт устыдился своей непроизвольной вспышки и, чтобы скрыть ее, подвинул к Агнес кресло.
– Какой сюрприз, Агнес, – сказал он, пытаясь унять дрожь в голосе. – Присядешь?
– Спасибо.
Она села, как королева садится на трон, прекрасная и грациозная, подобная белой лилии. Белое платье, белые перчатки и туфли, соломенная шляпка, перевязанная под подбородком широкой белой лентой по старой георгианской моде, – она выглядела на диво спокойной, чистой и, как отметил про себя Ламберт, даже святой. Ее лицо слегка порозовело, напоминая цветом чайную розу, спокойные карие глаза под гладкими каштановыми волосами довершали картину. Казалось, ей бесконечно чужды земные страсти, она напоминала изображение Мадонны – невозмутимая, умиротворенная и немного печальная. Но кто скажет, какие муки скрываются за этим горделивым женским обликом?
– Надеюсь, погода для прогулки не слишком жаркая, – заговорил Ламберт, железной рукой взяв в узду свои чувства и стараясь говорить обычным голосом.
– Вовсе нет. Мне понравилась прогулка. Я остановилась в поместье.
– Я так и понял.
– А ты живешь здесь?
– Вне всяких сомнений.
– Думаешь, это разумно? – спросила она абсолютно спокойно.
– Я могу задать этот же вопрос тебе, Агнес, раз ты поселилась в трех милях от моей кельи.
– Я потому и пришла, что ты живешь, как ты это называешь, в келье, – ответила Агнес, чуть зардевшись. – Справедливо ли это по отношению ко мне – запираться от мира и играть роль разочарованного влюбленного?
Ламберт, наносивший там и сям мазки на свою картину, с нарочитой аккуратностью отложил палитру и кисти, а потом в упор посмотрел на нее.
– Не понимаю, что, собственно, ты имеешь в виду? – спросил он.
– Думаю, ты прекрасно все понимаешь. Я пришла в надежде, что смогу убедить тебя быть ко мне справедливым и изменить свое поведение.
– Не стоило тебе сюда приходить, – негромко заметил он и, отведя взгляд, уселся на диван.
Леди Агнес снова покраснела.
– Что за чушь ты несешь? – сказала она довольно резко. – Я пришла навестить кузена – что здесь плохого?
– Когда-то мы были больше чем кузенами.
– Именно так, и, к сожалению, всем об этом известно. Надо ли усугублять положение и столь демонстративно избегать меня?
Ламберт быстро поднял глаза.
– Ты хочешь, чтобы мы виделись чаще? – спросил он, и в его голосе прозвучала новая нотка, вызвавшая у нее раздражение.
– Лично я нет, но…
– Но что?
Он поднялся, выпрямился во весь рост и сверху вниз окинул ее алчущим взглядом голубых глаз.
– Люди болтают, – пробормотала леди и уставилась в пол, не в силах выдержать этот взгляд.
– Пусть болтают. Что с того?
– Тебе, возможно, ничего, а мне – очень много. У меня есть муж.
– А мне остается страдать, – вставил он.
– Тогда не допускай, чтобы страдала я, – решительно сказала она. – Сядь и давай поговорим здраво.
Ламберт повиновался не сразу.
– Я всего лишь человек, Агнес…
– Именно так, к тому же
