ее рабом, но не
ромом. Будь он ей мужем, она бы не осмелилась предложить ему то, что предложила. В статусе раба он был достаточно дружелюбен, потому что не имел над ней власти, но выйди она за него замуж по цыганским законам – и он станет ее хозяином. И если она проявит расположение к язычнику, он, недолго думая, пустит в ход зловещего вида нож, который носит под зеленым кафтаном. Каре, ревнивцу, уже сейчас не понравится подыгрывать ей на скрипке, когда она будет танцевать для Ламберта. Но Халдея знала, как справиться с этой проблемой, хотя доля риска тут есть. У волосатой обезьянки с душой музыканта на нее нет никаких прав, разве что она решит пойти за него. Тогда все и правда переменилось бы, но идти в супружеское рабство она была не готова.
Интриганка нашла Кару на закате – он сидел возле своей палатки и извлекал из скрипки нежные звуки. Таков был способ общения горбуна – с людьми он разговаривал редко. Он говорил со скрипкой, и скрипка говорила с ним; наверное, предметом их беседы была Халдея: девушка тревожила его мысли постоянно. Вот и сейчас, когда она прикоснулась к его горбу, он поднял лохматую голову и радостно замурлыкал при виде ее огненной красоты. Знай Кара, что румянец на щеках вызван ревностью к сопернице, он вряд ли так бы обрадовался. Они заговорили на цыганском – английского горбун не знал.
– Брат? – обратилась к нему Халдея, стоя в косых лучах розового заката, что пробивался сквозь деревья. – Где Измаил?
– С Джентиллой в ее палатке, сестра. Хочешь его увидеть?
Халдея гордо покачала головой.
– Зачем мне этот полуцыган? Душой-то он язычник, хотя кожа египетская.
– Как же так получается, сестра, ведь из его имени следует, что он иных кровей, благородных? – спросил Кара, откладывая скрипку.
– Благороднее некуда, – съязвила Халдея, но прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Ведь она поклялась хранить тайну Пайна и будет ее хранить, пока не сможет извлечь из нее выгоду. Но время еще не пришло, значит надо вести себя достойно. – Цыганской крови у него хватает, чтобы часами препираться со старой ведьмой, так что пусть треплют языками. Хочешь заработать, брат?
Кара кивнул, и глаза его восхищенно сверкнули, уставившись на ее красивое смуглое лицо.
– Тогда так, брат, – продолжила девушка, – художник горгио предлагает золото, чтобы я станцевала для него.
Лицо карлика, едва видимое из-под волос, помрачнело, он смачно сплюнул.
– Пропади он пропадом, этот язычник! – прорычал он горловым басом.
– Он пусть пропадает, а денежки – нет, братец, – стала увещевать девушка, наклонившись и гладя его по лицу. – Вытрясти денежки из любезного – милое дело. Но чур не ревновать, главное, чтобы золотишко звенело в кармане.
Кара все еще хмурился.
– Если бы ты была моей роми, сестра…
– Если бы да кабы. Тогда да. А пока нет.
– Когда-нибудь будешь моей. И привалит нам счастье, сестра. Я урод, а ты красавица, чем не пара? Я играю, ты танцуешь, а в карманах звенит золото высшей пробы. Ведь белое лучше всего смотрится на черном.
– Ты прямо кладезь мудрости, – хохотнула Халдея и кивнула. – Точно. Так и есть. Глядишь, станешь однажды моим ромом, если будешь меня слушаться.
– Но если допустишь горгио до своего тела…
– Эй! Я же свободная цыганка, брат! Ты еще не поймал птицу. Она еще поет на ветке. Если поцелую его – высосу из его губ золото. Нежно обниму за шею – нам с тобой богатство. Мышь в капкан без сыра не заманишь, верно, братец?
Кара пристально посмотрел на нее, приподнял зеленый кафтан, под которым сверкнул нож мясника.
– Не заходи далеко, – со значением произнес он и коснулся лезвия.
Халдея быстро наклонилась, выдернула нож у него из-за пояса и швырнула в жесткую траву под деревьями.
– Ну и проваливай! – воскликнула она и в ярости топнула ногой. – Воистину, брат, ведь ты же цыган, а дурак из дураков, не видишь, где честность, а где обман. Я хочу охмурить этого горгио и выманить денежки, а ты хнычешь, мол, моя роми, только я вовсе не твоя. Вот и сиди со своей мудростью, волосатая жаба, и прощай, а я – к соплеменникам, что возле Лондры. Кто сомневается в моей честности, тому меня не видать.
Она отвернулась, и Кара, прихрамывая, побрел за ней, моля о прощении. Мол, он ей полностью доверяет, пусть выкидывает с этим язычником любые фокусы, какие захочет, он не примет их всерьез.
– Отравить бы его, – ворчал коротышка себе в бороду. – От его золотых речей ты расплываешься в улыбке. Но ради золота…
– Да, ради золота надо пойти на лисью хитрость. Ну, брат, раз ты теперь дело говоришь, дождись, когда взойдет луна, потом спрячься в лесу у хижины да скрипку прижми к подбородку. Я выманиваю кролика из норы, тут ты начинаешь играть, я танцую, горгио в восторге. Буду обнимать его и целовать, брат мой, – добавила она, грозя пальцем, – но это как ветер, что колышет листья в деревьях. Не сомневайся в моей честности, и станешь моим ромом – когда-нибудь!
Со смехом она ушла – ублажить желудок едой и питьем, утомившись после долгой слежки. А Кара уполз шарить по кустам, искать свой нож, видимо не доверяя Халдее, как ей хотелось бы.
И когда луна золотым колесом покатилась по звездному небу, Ламберт, вздыхая у окна своей студии, вдруг увидел: на лужайку за монолитами скользнула стройная, изящная фигура. Слабый лунный свет обшаривал пространство, и Ламберт сразу узнал Халдею, порхавшую туда-сюда беспокойной и вроде бы бесцельной бабочкой. Но нет, она уже давно держала хижину в поле зрения и, не появись он, обязательно постучалась бы узнать, дома ли хозяин. Однако художник вышел сам – почему не скоротать часок с очаровательной цыганкой? Будучи верным давней привычке одеваться к ужину, даже в одиночестве, – к тому же он был разборчив в одежде, желая сохранить самоуважение, – Ламберт появился в дверях в темном костюме, стройный и хорошо сложенный. Августовская ночь была теплой, и Ламберт не счел нужным надеть шапку или пальто. Сунув руки в карманы и зажав сигару во рту, он подошел к девушке, которая покачивалась в волшебном свете луны.
– Привет, Халдея, – неспешно произнес он, прислоняясь к одному из поросших мхом монолитов. – Что ты здесь делаешь?
– Любезный! – воскликнула Халдея, прекрасно разыгрывая удивление. – Авали! Саришан, мой великолепный горгио, ты тоже ночная птичка. Вышел из дома поухать по-совиному? Ха! Ха! Послушать пение соловья, как говорите вы, язычники, – и, хлопнув в ладоши, запела в полный голос: – Диал о пани репедишис, миро пирано хегедишис.
– Что это значит, Халдея?
– Это венгерская песня, она означает: пока течет ручей, я слышу скрипку моей
