еще и человек, и два чувства – любовь и гордость – яростно боролись друг с другом. С тех пор, как жертву, добровольную жертву идолу семейной гордости, возложили на алтарь, прошло три года, но эта борьба продолжалась. Жить в таком напряжении было невыносимо, и Ламберт предпочел удалиться от общества, чтобы как можно реже видеть любимую. Они встречались, разговаривали, смотрели друг на друга как ни в чем не бывало, но обоим стало легче, когда обстоятельства их разлучили. Нервы не выдерживали.
До Пайна долетела молва о том, что до женитьбы его супруга была фактически помолвлена со своим двоюродным братом, и при сложившихся обстоятельствах он ревниво наблюдал за их случайными встречами. Ни Агнес, ни Ламберту он не сказал ни слова, потому что для этого не было повода – этих двоих не в чем было упрекнуть, но глаза красноречиво говорили о его ревности. Пайн взял жену в поездку по Америке, а когда привез ее обратно в Лондон, Ламберт, прекрасно понимая причину их отъезда, в свою очередь уехал охотиться в Африку. На болотах Конго он подцепил малярию и был вынужден вернуться в Англию – тогда он и попросил Гарвингтона отдать ему хижину в Аббатском лесу. Полгода он сидел здесь взаперти, изредка выезжая в Лондон или раз в неделю совершая пешую прогулку, изо всех сил стараясь изгнать из сердца образ Агнес. Она наверняка стремилась к тому же, потому что ни разу ему не написала. И вот теперь эти двое, на чью долю выпали такие испытания, находились в непосредственной близости друг от друга, и могло случиться самое странное, оставалось надеяться лишь на их честь. Учитывая, что хижина находилась недалеко от фамильного поместья и что Агнес рано или поздно приедет погостить к брату и невестке, Ламберт мог полагать, что их встреча естественным образом случится. Возможно, он так и полагал, и злые языки утверждали: он снял хижину именно с этой целью. Но пока что он не искал общества жены Пайна. Даже не стал обедать в поместье и не присоединился к охотникам, хотя Гарвингтон, в своей наивной слепоте, звал его на охоту. При свете дня художник усердно писал, а с наступлением темноты бродил по тропкам, дорогам и полям, почти неосознанно блуждая возле парка поместья хотя бы для того, чтобы увидеть в лунном свете и сумерках шкатулку, в которой хранилась утраченная им драгоценность. Это было глупо, и Ламберт это признавал, но мысленно добавлял: он человек, а не ангел, грешник, а не святой, всему есть предел и так далее и тому подобное. Он приводил невероятные доводы, стараясь успокоить свою тревожную совесть, не одобрявшую этого опасного флирта.
Визит мисс Гриби определенно пробудил в нем чувство опасности, ведь если она заговорит – а она заговорит, – другие последуют ее примеру. Ламберт спросил себя, что лучше: приехать в поместье и вести себя как мужчина, обуздавший свою страсть, или покинуть хижину и отправиться в Лондон. Пытаясь принять верное решение, он лихорадочно писал, и три дня после визита мисс Гриби, пришедшей мутить воду, почти не выходил из студии. Халдея, как обычно, навестила его, чтобы позировать, и привела Кару в его зеленом кафтане, с любимой скрипкой, донельзя растрепанного. Девушка болтала, Кара играл, а Ламберт рисовал, и все трое делали вид, что очень счастливы и беззаботны. В действительности художник был до крайности несчастен, потому что его вторая половина была замужем за другим, а Халдея без любовных взглядов и ласки была ужасно недовольна. Что до Кары, он уже давно любил Халдею, державшую его на коротком поводке, и не мог не видеть, что она обожает художника из язычников, и осознание этого разбивало ему сердце. Но он не без довольства отметил, что с цыганской сиреной Ламберт не желал иметь ничего общего и ей не покорить его нежнейшими из песен. Каждый из этой троицы был несчастлив по-своему.
Цыганская пара обычно приходила позировать утром, когда освещение для художественных целей было наиболее благоприятным, но в час дня они всегда уходили, и вторая половина дня была в полном распоряжении Ламберта. Халдея охотно задержалась бы, чтобы очаровать мужчину, которого любила, и подчинить его себе. Но он никогда не выказывал ей никакого поощрения, и сблизиться не получалось. Тем не менее она часто бродила по лесу рядом с хижиной, и, выходя прогуляться, обычно под вечер, когда рисовать было темно, Ламберт обязательно натыкался на девушку. Но у него не было ни малейшего желания заниматься с ней любовными утехами, а о ее пылкой влюбленности он не имел понятия, поэтому ему в голову не приходило: их встречи отнюдь не случайны.
Поскольку Халдея порхала вокруг хижины, как мотылек вокруг свечи, она видела всех, кто входил и выходил из лесного домика. Во второй половине третьего дня после прибытия Пайна в лагерь в образе Измаила Хирна цыганка увидела: через лес идет леди Агнес. Халдея сразу узнала ее: не раз видела, как та несколько месяцев назад приходила навестить матушку Ракушку. С присущей ей хитростью девушка нырнула в подлесок и затаилась там, чтобы шпионить за язычницей, которую считала соперницей. Халдея сразу догадалась, что леди Агнес направляется в хижину, и, раз во второй половине дня Ламберт обычно бывает один, они будут беседовать наедине. Девушка быстро решила: надо подслушать, тогда она точно узнает, что между ними происходит. Возможно, услышит что-то такое, что будет интересно Пайну – теперь Халдея про себя звала его так. Составив столь бессовестный замысел, она из-за можжевелового куста стала ревниво следить за ничего не подозревающей леди. Увиденное не слишком ее обрадовало – леди Агнес была очень красива, и мечтать об обретении душевного покоя ее неведомой сопернице не приходилось.
На самом деле жена сэра Хьюберта не могла похвастать изысканной красотой, какую в ней видела Халдея, но ее светлая кожа и каштановые волосы вступали в такое противоречие со смуглым лицом и иссиня-черными локонами цыганки, что по сравнению с темноволосой дикаркой Агнес и правда казалась светлым ангелом. Высокая и стройная, молодая женщина двигалась с большим достоинством и самообладанием, что само по себе оскорбляло неуравновешенную Халдею. Она мысленно пыталась принизить соперницу, думая, какая та никчемная особа, но твердый и решительный взгляд карих глаз леди шел вразрез с подобной точкой зрения. В леди Агнес чувствовалась порода и уверенность в себе, чего Халдее при всей ее красоте недоставало. Эта холодная и величественная богиня прошествовала мимо, и цыганка в ярости упала в траву. Ей никогда не стать такой, какой была ее соперница, ведь та, похоже, олицетворяла в глазах
