Граф Линкольн и сэр Фрэнсис Ловелл относились к нему с большим уважением, но они пугали его.
— Не бойся, — говорил ему Ричард. — Я буду рядом. Все, что тебе нужно, — говорить так, как тебя учили, и делать в точности то, что они велят. Тогда ты сможешь оставить себе красивую корону, которую надели тебе на голову.
Он научился держаться в седле и ехал во главе всех солдат. Граф Линкольн был по одну руку, сэр Фрэнсис — по другую. Он немного нервничал, потому что Ричард Саймон ехал поодаль позади.
Так они погрузились на корабли и переправились в Англию со всеми людьми в их великолепных мундирах и прекрасными лошадьми. Они высадились близ Фернесса в Ланкашире и двинулись в поход.
— Люди стекутся под наши знамена, — говорил граф Линкольн. — Они устали от Тюдора и знают, что у него нет прав на трон.
Но к тому времени, как они достигли города Йорка, стало ясно, что народ совершенно равнодушен к их делу. Может, права Тюдора и зыбки, но войны с них хватит. Они полагали, что королевский брак положил этому конец, а теперь какой-то дальний родственник дома Йорков пытается начать всё заново.
Оптимизма у графа Линкольна поубавилось, особенно когда дошла весть, что королевские войска уже на марше.
Враждующие армии встретились при Стоуке, и завязалась битва. Немцы сражались доблестно и, будучи профессиональными солдатами, были близки к победе; но королевские силы превосходили их числом, и постепенно им пришлось признать поражение.
Граф Линкольн был убит; Ловеллу удалось бежать, а Ламберт Симнел и священник Саймон, не участвовавшие в сражении, были застигнуты врасплох в палатке и взяты в плен.
— Всё кончено, — обреченно произнес Ричард Саймон. Теперь ему никогда не стать архиепископом Кентерберийским. Он зримо представлял ужасную участь, обычно уготованную предателям, и впервые Ламберт увидел его лишенным надежды. Мальчик был напуган. Он не совсем понимал, что произошло, но знал: стряслось что-то ужасное.
Его посадили на лошадь, и он поехал в Лондон. Ричард ехал рядом на другом коне. Ламберт полагал, что теперь его отправят обратно в отцовскую пекарню. Прежняя жизнь казалась ему сейчас более реальной, чем все то, что случилось с момента прихода солдат в их палатку.
***
Король изъявил желание видеть священника-предателя и мальчика, осмелившегося выдавать себя за графа Уорика, и их доставили во дворец Шин, стоящий у кромки реки, где в то время пребывал Король. Они предстали перед Генрихом Тюдором — дрожащий от страха священник, чьи амбиции оказались непомерны, и сбитый с толку мальчик, который даже сейчас не вполне осознавал суть происходящего.
Генрих холодно оглядел их.
— Итак, господин священник, ты замыслил заменить меня этим мальчишкой? — спросил Король.
Ричард Саймон упал на колени. Он не мог говорить, лишь бессвязно лепетал. Мальчик смотрел на него с недоумением. Он протянул руку, чтобы коснуться его, пытаясь хоть как-то утешить. Он меньше трепетал перед этим человеком с холодными глазами, наблюдавшим за ним столь пристально, чем священник. Это было оттого, что он не ведал масштаба случившегося и своей роли в этом. А может быть, потому, что Король выглядел не так великолепно, как граф Линкольн при их первой встрече. Возможно, он уже привык видеть важных господ. Но Король отнюдь не казался самым внушительным из них.
— Что скажешь, мальчик? — спросил Король.
Ламберт посмотрел на него, не зная, что ответить. Ему всегда говорили, что говорить. Теперь подсказать было некому.
— Говори же, — приказал Король.
Тогда заговорил священник:
— Государь, мальчик не виноват. Он делал то, что ему велели.
— Я так и думал, — сказал Король. — Тебя забрали из пекарни, а, парень? Они сделали из тебя свою марионетку. Вот и всё. Я знал это. Ты признаешь это, а?
Мальчик всё еще выглядел ошеломленным.
— Он простофиля, — сказал Король. — Какая глупость! Линкольн мертв. Мне жаль. Я бы хотел спросить его, какое безумие заставило его выдавать это слабоумное создание за графа Уорика. Уведите их... обоих.
Так они ожидали своего приговора. Король улыбался, что случалось с ним крайне редко.
Он не жалел о случившемся. Он покажет народу, как умеет поддерживать порядок. Да, случилось восстание... с недовольным графом и мальчишкой из пекарни. Он быстро подавил его. Он показал им, как расправляется с подобными самозванцами.
Зачинщики были мертвы или в бегах, и ему осталось разобраться лишь со священником и полоумным мальчишкой.
Их обоих должна ждать казнь предателя. Нет. Они недостаточно важны для этого. Он проявит милосердие к обоим. Священника следует заключить в тюрьму пожизненно, ибо он злоумышлял против Короля и в свою мошенническую голову может вбить идею повторить это. А мальчик... что ж, он очень молод; к тому же он придурковат. Как можно наказывать такого мальчика? Бедное слабоумное создание ни в чем не виновато. Его выдернули из отцовской пекарни из-за смазливой внешности, которая, как признал Король, была его единственным достоинством.
Ему место на королевской кухне. Это подойдет ему лучше всего.
— Пусть этот Ламберт Симнел станет одним из наших судомойщиков, — сказал Король. — Не сомневаюсь, там он скоро забудет о своих великих притязаниях.
Так Ричард Саймон, поздравляя себя с тем, что избежал варварской казни предателя, доживал дни в тюрьме — разительный контраст с дворцом архиепископа, о котором он мечтал; что до Ламберта, он был счастлив на королевской кухне. Его товарищи по работе смеялись над ним, но беззлобно, и Ламберт смеялся вместе с ними; работал он усердно и хорошо. Там он был счастливее, чем сидя на неудобном, хоть и очень величественном кресле с короной на голове.
На улицах потешались над историей Ламберта Симнела — и именно на это, как сказал Король своей матери, он и рассчитывал.
Коронация
Хотя люди смеялись при мысли о предводителе восстания, ныне работающем судомойщиком на собственной кухне Короля, сам Генрих не относился к этому так легко. Он обсудил дело с молодым человеком, которого недавно сделал одним из членов Тайного совета и к которому чувствовал особое расположение. Это был Эдмунд Дадли, юрист лет двадцати с небольшим, проявлявший черты характера, весьма схожие с королевскими.
Генрих хотел собрать вокруг себя людей по собственному выбору. Ни один король не должен наследовать государственных мужей, ибо те непременно станут сравнивать нынешнего хозяина с предыдущим, а так как ушедшие всегда вырастают в глазах живущих, такие сравнения не
