действительно мог сойти за отпрыска знатного рода. Ричард Саймон немедленно взялся за его речь, которая была нескладной и выдавала уличное просторечие.
Саймон был уверен, что это поправимо. Ламберт и впрямь был простоват, но это само по себе оказалось преимуществом. Он не задавал лишних вопросов. Саймон поражался тому, с каким спокойствием тот воспринял переход из отцовского дома в дом священника. Словно он считал, что это самое обычное дело на свете — когда сыновей пекарей вырывают из привычной среды, чтобы они стали кем-то другим.
У него был природный дар к подражанию, и за считанные дни его речь улучшилась. Граф Линкольн снабдил Ричарда Саймона средствами, и Ламберта облачили в бархатный камзол, доходивший почти до пят, со свисающими рукавами с замысловатыми разрезами, сквозь которые виднелась элегантная белая рубашка; на нем были серые чулки, остроносые туфли и шапочка с пером. Он был в восторге от своего внешнего вида и от удовольствия двигался и ступал с еще большей грацией.
Первые несколько дней Ричард Саймон посвятил обучению речи. Это было важнее всего. Также мальчику следовало научиться немного читать и писать. Многого от него в этом отношении не требовалось, но, разумеется, он должен был обладать некоторыми навыками в этих искусствах.
Спустя несколько дней Саймон был восхищен результатами, и чем больше он общался с мальчиком, тем больше его радовала простота Ламберта.
Обычному мальчишке было бы невозможно внушить, что он не тот, кто есть на самом деле. С Ламбертом было иначе. То, что его отец называл простотой, означало податливость ума.
Саймон понял это, как только испытал его.
— Ты не родился в пекарне, — сказал он мальчику.
Ламберт широко раскрыл глаза.
— Нет. Ты родился в благородном дворце... в замке... и твой отец был не скромным пекарем. Он был великим герцогом.
Ламберт продолжал таращить глаза. О да, лепить из него будет нетрудно.
— Великим герцогом Кларенсом. Когда тебе было три года, твой отец умер. Его утопили в бочке мальвазии, когда он был узником в Тауэре.
— Тауэр. — Он знал Тауэр. Как и другие жители столицы, он часто видел его серые стены. К крепости относились со смесью трепета, страха и гордости. Это была одна из достопримечательностей Лондона. Он знал, что там творятся ужасные вещи. Где-то в лабиринтах своей памяти он припомнил, что слышал что-то о герцоге, которого утопили в бочке мальвазии.
— Да, твоим отцом был герцог Кларенс. Твоей матерью была леди Изабелла. Она была дочерью графа Уорика, прозванного Делателем королей. Твоя мать умерла раньше отца... Так что, видишь ли, ты рано стал сиротой.
Он всё еще слушал, широко раскрыв глаза, впитывая каждое слово и не подвергая сомнению рассказ священника. Священники часто рассказывали о чудесных событиях... о воскресении... о сошествии Святого Духа на апостолов... и по сравнению с этим тот факт, что он на самом деле граф Уорик, казался не таким уж странным. У него был бархатный камзол; он носил остроносые туфли. Это доказывало, что он особенный.
— Человек, сидящий ныне на троне, — узурпатор. Это значит, что он взял то, что ему не принадлежит, а когда речь идет о троне, все честные и верные люди хотят отнять у него украденное и вернуть туда, где ему место.
Мальчик кивнул.
— Мой дорогой маленький лорд, корона должна быть на твоей голове, а не на голове злого Тюдора, который носит её сейчас. Ты понимаешь?
Мальчик неуверенно кивнул.
— Что ж, — продолжал Саймон, — пока что... не нужно ничего делать. Нам предстоит много работы. Мы готовы отплыть в Ирландию. Ты должен работать над своими словами. Ты должен избавиться от выговора, который перенял, работая в пекарне, куда тебя поместил злой Тюдор.
Ламберт не мог припомнить, чтобы злой Тюдор сажал его в отцовскую лавку. Ему казалось, что он был там всегда, но раз священник говорит, что нет, значит, так оно и есть. Священники всегда говорят правду. Мальчик должен слушать их и повиноваться, иначе не попадет в Рай.
Так что еще до прибытия в Ирландию Ламберт заговорил с достоинством, под стать своей осанке, и уже верил, что был узником Лондонского Тауэра, откуда злой Тюдор забрал его и поместил в пекарню.
Всё шло так гладко, что Ричард Саймон уверился: Бог на его стороне. Архиепископство Кентерберийское было уже совсем близко.
***
Король был встревожен. Это было самое нелепое утверждение, какое ему доводилось слышать, и всё же оно вызывало у него сильное беспокойство. Он не сомневался, что быстро справится с этой неприятностью, но это было предупреждение. Он был уверен, что всю жизнь его будут преследовать подобные напасти.
Всегда найдутся те, кто попытается восстать против него, ибо так бывает неизбежно, когда ты не прямой наследник престола. Он первым бы признал, что ему недостает личного обаяния, харизмы, того ореола царственности — или чем бы это ни было, — которым с избытком обладал Эдуард IV. Генрих V, Эдуард I и Эдуард III обладали им. Было ли это связано с ведением войн? Вполне возможно. Но дело было в чем-то большем. В способности заставлять людей идти за тобой. Чем бы это ни было, он был этого лишен.
Он гордился тем, что смотрит фактам в лицо. Он знал, что будет хорошим королем... если страна ему позволит. И вот, спустя всего несколько лет, первый мятеж.
Это было глупое предположение. Граф Уорик скрывается под именем Ламберта Симнела, сына пекаря! Ах, но слухи твердили, что он вовсе не сын пекаря. Сын герцога Кларенса и дочери великого графа Уорика... следующий в очереди на престол.
Вздор. Мальчишка лет одиннадцати. Более того, прямо сейчас он в Тауэре... узник.
И все же... люди, стоявшие за этим мятежом, тревожили его. Там был граф Линкольн, которого Ричард III назвал наследником престола; была Маргарита Бургундская, грозная женщина, располагающая огромными силами; был Фрэнсис Ловелл, бывший сторонник Ричарда III. Но как они могут утверждать, что граф Уорик у них, когда настоящий граф сидит в Тауэре... его пленник?
Но молва умеет лгать. Даже если он докажет им, что держит графа Уорика в Тауэре, даже если покажет мальчика народу, все равно найдутся те, кто скажет, что этот Ламберт Симнел — настоящий граф, а мальчик, которого Король являет миру — подставная кукла, посаженная на его место.
К нему пришла мать. Она знала о его тревогах. Она всегда держала ухо востро, как сама говорила, и была неизменно бдительна.
— Ты
