невыносимо, а королева, казалось, трепетала и перед мужем, и перед свекровью. Как всё переменилось с тех пор, как был жив Эдуард и она умела добиваться своего, что он охотно позволял, пока она не вмешивалась в его любовные похождения. Не то чтобы она пыталась — втайне она радовалась, что находятся другие женщины, готовые удовлетворять его ненасытную похоть. То были добрые времена. И как всё было бы иначе, не будь здесь графини Ричмонд! Тогда она, Елизавета, могла бы занять подобающее ей место бабушки наследника престола. Милое дитя. Она была уверена, что в нем проглядывает Эдуард. Разумеется, его следовало назвать Эдуардом. Артур! Что за имя для короля. Его постоянно будут сравнивать с легендарным Артуром, и вряд ли это пойдет ему на пользу. Стоит чему-то пойти не так, как тут же припомнят это магическое имя. О нет, Артуру придется несладко с таким именем; было великой ошибкой наградить его им.
Если бы они только послушали её совета...
Но они никогда этого не сделают.
Она пребывала в крайне дурном расположении духа, когда узнала, что некий священник просит у неё аудиенции. Он явился по рекомендации графа Линкольна.
Граф Линкольн был твердым приверженцем Ричарда, и она не знала, как он относится к ней. Одним из самых страшных потрясений в её жизни стала весть о том, что Ричард объявил её детей незаконнорожденными. Он воскресил ту нелепую историю о браке Эдуарда с Элеонорой Батлер, а поскольку Элеонора Батлер была жива, когда он женился на ней, Елизавете, это означало, что их брак недействителен, а дети — бастарды.
«Вздор! Вздор!» — хотелось кричать ей; но это приняли как факт, и Ричард стал королем; он вел себя так, словно двух её сыновей, юного Эдуарда и Ричарда, вовсе не существовало как претендентов на трон. Своим наследником он поначалу считал сына Кларенса, юного графа Уорика, но поскольку тот был всего лишь мальчиком, а стране требовалась сильная рука, он назвал преемником Линкольна.
Она могла представить, что чувствует сейчас Линкольн... готовый к мятежу против Тюдора, в этом она не сомневалась.
Что ж, это их объединяло, ибо она чувствовала то же самое.
Потому она была готова принять священника, протеже Линкольна.
Ричард Саймон трепетал. Елизавета Вудвилл умела быть истинной королевой, когда желала этого; но было ясно, что ей не терпится услышать то, что он должен сказать.
Он сразу перешел к делу и сообщил ей, что видел мальчика, которого у него есть основания считать графом Уориком. В данный момент тот работает в пекарне. Священник доложил о своем открытии графу Линкольну, который, как ей известно, и предложил посвятить её в это дело. Граф отбыл на континент. Он направился к герцогине Бургундской, ибо был твердо убежден, что от этого дела нельзя просто отмахнуться.
В этот миг священника сковал леденящий страх. В глазах Вдовствующей королевы стоял холодный блеск. Каким же он был глупцом, что пришел! Правда, она принадлежала к дому Йорков, будучи женой великого короля-йоркиста, — но ведь её дочь теперь жена Генриха Тюдора. Станет ли она действовать против собственной дочери?
На несколько мгновений он представил, как его хватают, тащат в темницу, пытают, чтобы выведать то, чего он не знает. Глупец... какой же он глупец, что сам сунул голову в пасть льву.
Но он ошибался. Елизавета Вудвилл всегда упивалась интригами с тех самых пор, как они с матерью сговорились заманить Эдуарда в лес Уиттлбери. Она была в ярости от графини Ричмонд, которая обращалась с ней как с пустым местом. Да и с её дочерью, самой королевой Елизаветой, эти Тюдоры обращались как с марионеткой.
Конечно, Генрих — самозванец. А что с её собственными маленькими мальчиками? Где они? Порой они снились ей по ночам. Они тянули к ней руки, звали её. Она всё время думала о том, как в последний раз видела младшего, маленького Ричарда, которого забрали у неё, чтобы воссоединить с братом в Тауэре. «Мне не следовало его отпускать». Сколько раз она это повторяла?
И где они теперь? Она никогда не упоминала их при сестрах. Королева не хотела говорить о них. На них лежало то ужасное клеймо незаконнорожденности, которым их запятнал король Ричард и которое Генрих проигнорировал. А если он его проигнорировал... тогда истинный король — маленький Эдуард Пятый. Но где он? И где его брат?
Вспоминая своих мальчиков, она думала о Генрихе Тюдоре и о том, что у него нет прав на трон. Будь он скромен, хоть немного благодарен за то, что она позволила дочери выйти за него, она чувствовала бы иначе.
Но каждый день графиня Ричмонд давала понять, что правят здесь Король и его мать, а Королева и её мать должны лишь повиноваться.
Невыносимое положение, и если она может доставить неприятности Генриху Тюдору — неважно, какой ценой, — она готова это сделать. Более того, жизнь нынче стала скучна; она с тоской вспоминала интриги тех дней, когда была женой Короля и управляла им во многом, о чем он и не подозревал.
Так что теперь она была готова к небольшому развлечению. Оно пришлось бы весьма кстати.
— И как же вы нашли этого мальчика? — спросила она.
— Как ни странно, миледи, я зашел в пекарню купить коб. Я сразу заметил его грацию, его достоинство. Это было безошибочно.
— Вы говорили с ним об этом? Вы говорили с пекарем?
— Миледи, я говорил только с графом Линкольном. Он убежден, что этот мальчик — граф Уорик. Он очень хотел заручиться вашим одобрением, прежде чем действовать. Это опасно, сказал он. Я знаю, если бы мы пошли к Королю и изложили это дело ему, нас бы бросили в темницу, и больше о нас никто бы не услышал.
— Весьма вероятно, — произнесла Королева, и Ричард Саймон начал дышать свободнее.
— Поэтому граф предложил обратиться к вам.
— Какой помощи он ждет от меня?
— Он жаждет вашего одобрения, миледи. Он хочет знать, сочтете ли вы разумным дать ход этому делу.
— Он спрашивает меня?
— Он помнит вашу рассудительность... в те времена, когда вы могли её проявить. Он помнит, какой опорой вы были нашему великому королю Эдуарду.
— Ах, — вздохнула она. — Вот это был король. Мы никогда больше не увидим подобного ему.
— Это правда, миледи, но мы должны довольствоваться тем, что нам осталось. Граф желал знать, считаете ли вы разумным, если мы возьмем этого
