не собирался становиться королем-воином, подобно Генриху Пятому или Эдуардам — Первому и Третьему, которые, как ему казалось, искали войны даже тогда, когда в ней не было нужды, и когда для них и их стран было бы куда лучше жить в мире. Того же он не мог сказать о заклятом враге своей семьи, Эдуарде Четвертом, ибо тот сражался лишь тогда, когда война была ему навязана, когда ему приходилось воевать под страхом потери короны. Генрих понимал, что корона — это то, за что стоит сражаться.
Когда ему исполнилось девять, пришел Уильям Герберт и захватил замок Харлех для йоркистов — а с ним и юного Генриха. Так у Генриха появился новый опекун, и он с удивлением обнаружил, что быстро привязался к Гербертам, особенно к леди Герберт, которая обращалась с ним так, как никто прежде, — как с ребенком. Как ни странно, ему это нравилось. Она бранила его, заботилась о его удобствах и была к нему так ласкова, словно он был её родным сыном. Лорду Герберту даровали титул графа Пембрука, отобранный у Джаспера. Генрих и юная Мод Герберт вместе учили уроки, вместе ездили верхом, ссорились и, по правде говоря, находили общество друг друга весьма приятным. Леди Герберт, наблюдая за ними, думала, что однажды их могут связать еще более тесные узы. Затем в войне случился новый поворот. Фортуна переменилась. Новоиспеченный граф Пембрук погиб в битве, Ланкастеры вернули власть, Эдуард Четвертый бежал из страны, а дядя Джаспер вернулся.
Это было очень важное время в жизни юного Генриха, ибо его привезли в Лондон и представили королю Генриху Шестому, единокровному брату его отца, который тепло принял его, похвалил за пригожесть и задумчиво, в своей несколько рассеянной манере, промолвил, что, возможно, со временем корона украсит эту голову.
Именно тогда юный Генрих впервые задумался о возможности стать королем. Он заметил почтение, оказываемое королю; он был в восторге, узнав, что состоит с ним в родстве; вернувшись в Уэльс, он всё больше читал об Артуре и Кадвалладре. Он был одним из них. Однажды он мог стать королем.
Дядя Джаспер в то время был полон больших надежд. Король был милостив к своим родственникам Тюдорам. Было ясно, что он впечатлен — насколько позволял его помутившийся рассудок — и поражен внешностью и ученостью юного Генриха.
— Если он удержится на троне, — говорил Джаспер, — тебя ждет высокое место при дворе, мой мальчик.
Но бедный безумный Генрих не удержался на троне, и вскоре могучий Эдуард вернулся, чтобы заявить права на корону и удержать ее с такой твердостью, которая в сочетании с волей народа, всегда любившего его, ясно показала: Йорк будет торжествовать до тех пор, пока великолепный Эдуард способен обеспечить это.
Эдуард был проницателен. Ему не нравилась мысль о том, что этот мальчик подрастает в Уэльсе.
— Ясно, что здесь нам небезопасно, — сказал дядя Джаспер.
И они отбыли, намереваясь попасть во Францию, но сильный ветер прибил их к берегам Бретани, где их радушно принял герцог Франциск Второй.
Стало очевидно, что это был мудрый шаг, когда Эдуард попросил герцога Бретани выдать ему юного Генриха Тюдора. «Я не намерен делать его пленником, — заявил Эдуард. — Я хотел бы устроить его брак с одной из моих дочерей».
Джаспер рассмеялся в голос, услышав это, и решил, что они останутся в Бретани до тех пор, пока в Англии не воцарится, как он выразился, более здоровый климат.
Генрих часто думал, что одна из самых печальных вещей, какая может случиться с человеком, — это изгнание из родной страны. Дай Бог, чтобы с ним этого больше никогда не случилось.
Его бы не было здесь сегодня, если бы не Джон Мортон. Каким верным другом он оказался — готовым трудиться ради общего дела и рисковать жизнью! Джону Мортону довелось пережить нелегкие времена. Несмотря на приверженность Ланкастерам, он сумел завоевать доверие короля Эдуарда. Какими же глупцами бывают люди — даже великие люди. И Эдуард, и Ричард, которых он готов был признать мудрыми во многих отношениях, оказались глупцами. Они, казалось, никогда не сомневались в верности своего окружения; достаточно было человеку заявить о дружбе, чтобы эти короли поверили ему на слово. Король Генрих Седьмой никогда не попадется на эту удочку. Он не доверится никому, кто не доказал свою преданность, — да и тогда не до конца. Матери он доверил бы жизнь; и Мортону, пожалуй, тоже, но даже ему — не полностью. Он всегда будет помнить о доверии Ричарда к Стэнли. Как можно было быть таким глупцом! Этот безрассудный поступок лишил его короны — или, по крайней мере, способствовал этому.
Итак, Эдуард доверял Мортону и сделал его своим душеприказчиком, и как епископ Илийский Мортон занимал прочное положение, когда Эдуард скончался. И все же Ричард подозревал его. Разве не его арестовали на том знаменитом совете в Тауэре, когда Гастингс лишился головы? Но что сделал Ричард? Передал епископа под надзор Бекингема. Как Ричард мог так долго доверять Бекингему!
Чем чаще он оглядывался в прошлое, тем яснее видел: король должен быть настороже; он должен подозревать всех и не ослаблять бдительности, неуклонно следуя своей цели, а те, кто стоит между ним и троном, должны быть в свое время устранены. Не только ради Генриха Тюдора, но ради мира и процветания страны.
Будь бдителен даже с такими добрыми друзьями, как Мортон, который однажды спас ему жизнь. Он никогда этого не забудет, он вознаградит Мортона, но будет осторожен со всеми.
Да, даже с Мортоном, хотя именно он предупредил его, когда Ричард задумал схватить его в Бретани, и тем самым позволил вовремя бежать во Францию. Он был обязан Мортону жизнью. Из-под надзора Бекингема Мортон бежал в Или, а оттуда во Фландрию, где присоединился к Генриху с планами высадки — того завоевания, которое должно было принести Генриху королевство.
И вот он здесь... женат на Елизавете, наследнице Йорков, в ожидании рождения сына.
Кто знает, быть может, в это самое мгновение дитя уже появилось на свет.
Он пришпорил коня и во весь опор помчался в Уинчестер.
***
Королева откинулась на подушки, измученная и торжествующая. Всё закончилось. Она услышала крик своего ребенка, и графиня Ричмонд стояла у её ложа, держа младенца.
— Мальчик! — воскликнула она. — Достаточно здоровый... хоть и маленький, чего и следовало ожидать, раз он появился на месяц раньше срока.
— Мальчик, — повторила Королева, протягивая руки.
