настаивавшая, чтобы при дворе её называли «мадам дофина».
А потом король Франции решил женить сына на другой, и говорили, что это так подкосило Эдуарда Четвертого, что свело его в могилу. Но в конце концов она здесь... королева Англии.
По крайней мере, эта сторона её жизни устроилась. Теперь ей хотелось жить тихо... в мире... растить множество детей, чтобы заполнить ими свои дни. Этого она желала, и на этот раз её желание совпадало с чаяниями большинства, так что, быть может, у неё есть шанс.
Возможно, она зря боялась своего мужа с холодным взглядом. Возможно, это чувство возникало оттого, что, прожив рядом с таким отцом, как Эдуард Четвертый, она ожидала увидеть мужа под стать ему — веселого, смешливого, красивого, роскошно одетого, очаровывающего всех улыбками и удачными речами. Она вспомнила случай, когда двор посетил лорд Грутхусе и отец пожелал оказать ему честь. Устраивалось множество развлечений, и на одном из балов отец вывел её в круг и танцевал с ней. Должно быть, она казалась крошечной рядом с его огромной фигурой, но какой возвышенной она себя чувствовала — особенно когда танец закончился, и он поднял её на руки у всех на виду и поцеловал. Наверное, это был один из самых счастливых моментов в её жизни. Она помнила свою мать, столь прекрасную, словно существо из иного мира; та наблюдала за этой сценой и ласково улыбалась — о да, самой счастливой девочке при дворе... а может, и во всем мире. Но человек быстро узнает, что счастье мимолетно... вот оно здесь... и нет его... но оно оставляет след... воспоминание, которое можно изредка достать и насладиться его сиянием.
Теперь, лежа в постели в этой темной комнате, окруженная множеством людей, слушая шепот голосов и ожидая нового приступа боли, она не могла отогнать образы прошлого.
Она думала о рождении своего юного брата Эдуарда, что случилось в хмурый ноябрьский день в Убежище в Вестминстере, где она с матерью и сестрами укрывалась от врагов. Ей никогда не забыть того ликования, когда стало известно, что новорожденный — мальчик. Мать тогда сказала: «Это лучшая весть для короля. Теперь он вернет свой трон». Она помнила крещение малыша в том мрачном месте. Не было пышных церемоний, и все же этот мальчик был сыном короля, наследником престола.
Маленький Эдуард, думала она. Где ты теперь? Где мой брат Ричард? Маленький Эдуард, истинный король Англии, что сталось с тобой?
— Нельзя думать о мальчиках, — говорила мать. — Должно быть, они умерли... Это единственное объяснение.
Конечно, это единственное объяснение. Ведь если они живы и не являются незаконнорожденными, как объявил её дядя Ричард, то у Генриха нет прав на трон, а она — ненастоящая королева. А он обязан признать их законными, ибо как король Англии может жениться на бастарде? А она должна быть таковой, если таковыми были её братья.
О таких вещах точно не стоит думать, особенно когда собираешься произвести на свет дитя.
Но мысли продолжали вторгаться... ужасные мысли. Ходил слух, когда её тетка, королева Анна Невилл, жена дяди Ричарда, была при смерти, что она, Елизавета, и Король сговорились отравить её. Это чудовищно. Это нелепо. Дядя Ричард всегда выказывал жене лишь преданность, и никогда, никогда она, Елизавета, не помышляла о браке с ним. С родным дядей! Это преступно. И всё ради того, чтобы стать королевой Англии!
Должно быть, он испытывал тот же ужас, ибо когда королева умерла, он отослал её от двора. Она была почти пленницей в его замке Шериф-Хаттон на севере, так как он знал о тайной помолвке с Генрихом Тюдором.
Такова была её жизнь — её швыряло из одной крайности в другую. Никто не спрашивал её желаний. С ней поступали так, как было удобно им. Сегодня принимают при дворе, балуют и лелеют, а завтра — изгоняют в ссылку, мало чем отличающуюся от тюрьмы.
В Шериф-Хаттоне она много времени проводила с кузеном Эдуардом Уориком, сыном герцога Кларенса — того самого брата её отца, что погиб в лондонском Тауэре, утопленный в бочке мальвазии. Бедный Эдуард, печальна его доля. Ему было всего три года, когда умер отец; мать уже скончалась, и бедный сиротка был счастлив какое-то время под опекой тетки Анны, тогда герцогини Глостер, вскоре ставшей королевой Англии. Было время после смерти сына короля Ричарда, когда Ричард думал сделать юного Эдуарда своим наследником, но мальчик остался в Шериф-Хаттоне. Когда туда прибыла Елизавета, он уже жил там, и между ними завязалась дружба.
Там они были вместе во время роковой битвы при Босворте, изменившей жизни столь многих, в том числе и этих двоих, бывших фактически узниками в Шериф-Хаттоне.
Елизавета прибыла ко двору, чтобы выйти замуж за нового короля; а юного графа Уорика лишь по той причине, что он угрожал положению нового короля, привезли в Лондон и заточили в Тауэр.
Елизавета тревожилась за него; она хотела бы навестить его, спросить мужа — или мать мужа — по какой причине её юный кузен Эдуард заперт в Тауэре. Что он сделал — кроме того, что был сыном герцога Кларенса и, можно сказать, имел права на престол?
Когда она заговорила об этом с Генрихом, в его глазах появилось то холодное, скрытное выражение, которое она начинала узнавать слишком хорошо.
— Ему там лучше всего, — сказал он тоном, не терпящим возражений.
Как сказала графиня Ричмонд: «Король знает, как лучше поступить».
Но это неправильно... неправильно... думала она... держать его в тюрьме только потому, что...
Она гнала эти мысли, но они возвращались: только потому, что у него больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора... После сыновей Эдуарда Четвертого идет сын его брата Джорджа, герцога Кларенса... Но где сыновья Эдуарда Четвертого? Где мои маленькие братья Эдуард и Ричард?
Удивительно, как мысли снова и снова возвращались к этому вопросу.
Но схватки возобновились, и она больше ни о чем не могла думать.
***
Король был на охоте, когда до него дошла тревожная весть, что ребенок вот-вот родится. Он встревожился. Слишком рано. Это должен быть не просто мальчик — он должен выжить. Генрих был уверен: если это случится, его трон устоит.
Это значило для него всё. Он верил, что обладает всеми дарами, необходимыми для правления. Верил, что знает, что нужно Англии, чтобы стать великой страной, и способен этого достичь. Он ненавидел войну, уверенный, что она приносит мало пользы всем участникам. Он видел, что Столетняя война
