и Война Алой и Белой розы сделали с Англией. Он хотел мира. Хотел торговли. Эдуард Четвертый понимал в этом толк, и было очевидно, что при нем страна процветала. Он хотел поощрять искусства, ибо чувствовал, что они обогащают нацию; хотел копить богатства, ибо полная казна делает страну неуязвимой, а деньги можно пустить на развитие торговли и открытий, что создаст новые рынки. Он мог бы обогатить страну архитектурой и знаниями; налоги, взимаемые с народа, должны идти на процветание, а не растрачиваться на бесполезные войны и прочее тщетное мотовство.
Он знал, чего хочет страна, и знал, что может это дать. Знал он и то, что получил трон благодаря удаче. Битва при Босворте легко могла обернуться иначе и, вероятно, обернулась бы, если бы не предательство брата его отчима, сэра Уильяма Стэнли. И своей матери он был обязан очень многим. Она всегда должна быть рядом... любимая, почитаемая. Что ж, он здесь и намерен остаться; но нельзя забывать, что его положение шатко, ибо омрачено происхождением от бастардов. Многие скажут, что его дед Оуэн Тюдор никогда не был женат на Екатерине Валуа, и потому их дети — бастарды, пусть и наполовину королевской крови. Да и его мать, дочь Джона Бофорта, первого графа Сомерсета, и его единственная наследница, ведущая род от Джона Гонта, не была полностью свободна от пятна незаконнорожденности. Он первым бы признал, что его права на престол весьма призрачны, и именно поэтому он должен быть предельно осторожен и бдителен, дабы те, чьи права весомее, не могли восстать против него.
Его беспокоил Эдуард Уорик, но тот надежно укрыт в Тауэре и там должен оставаться. Какая удача, что единственный законный сын Ричарда Третьего умер. Йоркисты скажут, что наследница трона — Елизавета Йоркская. Что ж, она его жена. Это был единственный возможный брак для него, и он благодарил судьбу, что сумел его устроить. Елизавета не только имела права на трон, но и была хорошей женой. Его мать говорила: «Она принесет тебе много радости и мало хлопот». Это то, что ему нужно. Так у него появилась кроткая Елизавета, законная дочь Эдуарда Четвертого, уже доказавшая свою плодовитость.
Но здесь и крылась причина его тревог. Если законна она, то законны и её братья.
Он не хотел думать о тех мальчиках, что сидели в Тауэре. Он твердил себе, что больше не стоит о них беспокоиться. Ричард сглупил, убрав их с глаз долой после слухов об их смерти. Он совершил пару ошибок за свою жизнь — этот рассудительный Ричард. Доверие к Стэнли было одной из них — и стоило ему короны; а сокрытие принцев во мраке неизвестности стоило ему репутации.
«Я не жесток по натуре, — размышлял Король. — Я не прирожденный убийца. Но порой то, что кажется злодейством, необходимо для блага многих. Тогда оно перестает быть злом. И что такое жизни двух маленьких мальчиков по сравнению с процветанием, благополучием и, возможно, жизнями целого королевства?»
Нужно отбросить неприятные мысли. Это было бы легко, если бы не постоянный страх, что призраки прошлого могут восстать и предстать перед человеком, когда он меньше всего этого ждет; а если этот человек — король, последствия могут быть катастрофическими. Но глупо искать беду там, где она еще не подняла голову. Этим можно заняться, когда настанет час опасности.
Над троном нависла одна серьезная угроза, и исходить она могла от сына Кларенса. Враги Генриха могли решить нанести удар, используя мальчика как знамя. Всегда найдутся те, кто помнит, что Генрих — ланкастерец, а граф Уорик — йоркистский наследник престола, если, конечно, юных сыновей Эдуарда Четвертого и вправду больше нет в живых. Но пока в том нет крайней нужды, мальчик должен жить. Смертей не должно быть слишком много.
Это были тревожные мысли, но думы короля редко бывают иными, и он всегда был к этому готов. Жизнь никогда не была гладкой. Сколько раз он считал, что ей пришел конец? И как же он должен быть благодарен теперь, когда получил шанс исполнить свое предназначение!
Его добрый друг Джон Мортон, епископ Илийский, уверял его, что он — избранник Божий. Мортон должен получить архиепископство Кентерберийское. Он это заслужил, и Генрих собирался пожаловать ему этот сан в следующем месяце. Он был обязан Мортону жизнью и никогда этого не забудет. Он дал себе слово быть беспощадным к врагам, но каждый, кто выказал ему дружбу, должен получить его благодарность.
Дядя Джаспер и Мортон были лучшими друзьями, какие у него когда-либо были — не считая матери, разумеется, но полная преданность для матери естественна... пожалуй, для дяди тоже. Мортон же, не связанный узами крови, стал его величайшим другом.
Впрочем, он многим был обязан своему дяде Джасперу Тюдору. Джаспер хранил верность делу Ланкастеров даже тогда, когда удача вовсе отвернулась от них. Мать рассказывала ему, в какой тревоге она была, оставшись одна с младенцем на руках, и не могла представить, что с ними сталось бы, если бы не дядя Джаспер.
— Я помню день, когда он пришел ко мне, — говорила она сыну. — Он обнял меня. Он сказал, что смотрит на тебя как на священный долг. Тюдоры всегда держались друг друга, и раз ты потерял отца, он сделает для тебя всё, что должен делать отец. Я никогда этого не забывала. И он сделал, Генрих. Он сдержал слово. Никогда не забывай, чем ты обязан дяде Джасперу.
Нет, он никогда не забудет Джаспера. Едва придя к власти, он пожаловал ему титул герцога Бедфорда и сделал членом Тайного совета; он вернул ему графство Пембрук и назначил верховным судьей Южного Уэльса. Нет, он никогда не забудет Джаспера.
Дядя надзирал за его обучением и предоставил ему лучших наставников.
— У нас растет мальчик, — говорил Джаспер, — который любит учение. Грех не дать ему самое лучшее.
Мать полностью разделяла эти чувства, и он с головой ушел в уроки, особенно в истории о королях Артуре и Кадвалладре, которых называл своими предками. Он быстро осознал зыбкость жизни, ибо дядя Джаспер постоянно участвовал в битвах, пока бушевала война: сегодня побеждали Ланкастеры, а завтра — Йорки. После одного тяжелого поражения, когда Генриху было всего пять лет, Джаспер был вынужден бежать в Шотландию; мальчика забрали из замка Пембрук в крепость Харлех, где он оставался в руках ланкастерцев до девяти лет.
Это было страшное время. Генрих возненавидел войну. И будет ненавидеть её всю жизнь. Он
