Броуди почему-то было очень легко. Как, почему никто не полюбил его за эту легкость?
– Идите лучше отдыхать, Флер, у вас был трудный день. И спасибо за кофе… и за разговор.
– Что вы, ничего особенного, – откликнулась я, стараясь, чтобы мой голос звучал серьезно.
– Со мной мало кто разговаривает просто так, – признался доктор Броуди. – И еще никто не варил такой хороший кофе. Так что еще раз спасибо, Флер… и доброй ночи.
– Доброй ночи, – откликнулась я, поняв, что доктор Броуди так намекает, что мне пора уйти.
Покинув лабораторию, я закрыла за собой дверь, но не ушла. Дом был погружен во мрак, который едва разгоняли маленькие лампы, откуда-то доносилось негромкое гудение, и на улице моросил дождь: осторожно дотрагивался до окон, словно коготками.
И мы с доктором Броуди были одни – но все же теперь не так одиноки, как раньше.
***
Утром я еще до завтрака съездила на почту и отправила статьи доктора Броуди. Мальчишка-газетчик предложил свежий выпуск “Ежедневного зеркала” – я взяла газету и читала ее, пока экипаж ехал домой.
Полицию, конечно, склоняли на все лады. Мол, крепкие парни из Вейримара способны лишь гонять уличных торговцев, а для серьезной работы у них нет ни ума, ни желания. Прошлись и по старшему инспектору Грею – до Вейримара он работал в Пятнадцатом отделении, а это самая окраина города. Каким, интересно, чудом он поднялся так высоко? Не следует ли искать здесь покровителей и взятки? Сколько, интересно, Грей заплатил за свое возвышение – наверно, никак не меньше, чем за закрытие дела об избиении своей второй жены и разводе.
У этого лысого урода и жена была. И он ее бил смертным боем, раз дошло до развода. Женщины обычно до последнего не выносят сор из избы.
Но Грей, конечно, рвет и мечет. Ему надо быть героем и найти убийцу, а пока не складывается.
Вернувшись домой, я быстро позавтракала и отправилась в лабораторию. Доктор Броуди как раз заполнял зельем последний из подготовленных вчера пузырьков. Когда я вошла, громада его тела колыхнулась под мантией, и мне почему-то показалось, что Божье чудовище улыбается.
– Доброе утро, Флоранс. Ранняя вы пташка, как я погляжу.
– Уже отправила ваши статьи, – сообщила я. – Что теперь сделать?
Человеческая рука доктора указала на заполненные и запечатанные пузырьки.
– Берите вон те коробки в углу и ставьте пузырьки. Сегодня после обеда за ними приедут.
Я кивнула и принялась за дело. Пузырьки были из толстого стекла, и зелье лежало в них густым желе. В плотной зелени плавали сиреневые искры и блики золотого света, невольно притягивая взгляд и завораживая. Я ставила пузырьки в коробки, запечатывала их, а доктор Броуди ушел к большой установке в конце лаборатории и вскоре я услышала, как он что-то напевает.
Интересно, что сейчас делает старший инспектор Грей? Поставил полицейских дежурить возле плакучей ивы Габриса в парке? Или ходит по элитным портным с мерками? Убийца же где-то одевается, ведь не в магазине готового платья. Или…
Я не знала, как это получилось. Задумалась, погрузилась в размышления, которые, вообще-то, меня совершенно не касаются, но один из пузырьков вдруг выскользнул из моих пальцев.
Я попыталась поймать его, но ничего, разумеется, не вышло. Склянка грохнула на мраморный пол, рассыпалась веером осколков, и я замерла, окаменев и не в силах пошевелиться.
Криворукая. Криворукая дура. Этот пузырек наверняка стоит дороже, чем моя жизнь, а я выронила его, потому что думаю о чем угодно, кроме работы.
Никто не задал бы мне розог, как в приюте, но тело сработало само: сделалось неповоротливым и твердым, замерло, готовясь принять удар. Я зажмурилась – и открыла глаза, услышав:
– Флер.
Божье чудовище был совсем рядом. Глаза в глубине маски смотрели с тревогой и теплом, словно доктор Броуди испугался не из-за разбитого пузырька с зельем, а за меня.
– Флер, что с вами? – спросил он осторожно, словно говорил с перепуганным ребенком. – Флер?
– П-простите, – пролепетала я. – Пузырек, я… я нечаянно. Простите, доктор Броуди, я задумалась и… Простите.
Он вздохнул, и я вдруг поняла, что Божье чудовище не собирается наказывать меня. Он не сердился, он правда не сердился! Я разбила зелье, которое стоит целое состояние, а доктор Броуди не сердился. Не называл меня безрукой дурой, не замахивался, не приказывал голему нести розги.
– Флер, – негромко, но твердо произнес доктор Броуди. – Это всего лишь пузырек с зельем. Не нужно так бояться, я не собираюсь вас наказывать.
Он взял с соседнего стола банку с желтоватым содержимым и вывалил его на пол. Желтое густое желе плюхнулось на осколки и почти сразу же утратило цвет и прозрачность – затвердело, впитав в себя разбитое и разлитое.
– Вас били в приюте? – холодно уточнил доктор Броуди. – Я просто хочу понять, с чего такая реакция.
– Да, – выдохнула я. – Меня бы сейчас отходили розгами и отправили в карцер. Потому что воспитанная девица всегда следит за тем, что у нее в руках. И не портит вещей, которые стоят дороже, чем она сама.
Божье чудовище шевельнулся так, словно сжал кулаки. Человеческая рука протянула мне носовой платок, и только тогда я поняла, что плачу, беззвучно и очень горько.
– Вы теперь не в приюте, Флер, – произнес доктор Броуди. – И я не собираюсь вас наказывать. Вещи не могут стоить дороже людей, я всегда так думал. Вы дороже и важнее любого зелья. Слышите?
Я всхлипнула. Кивнула, пытаясь справиться с тем чувством, что сейчас заполняло меня соленой морской водой.
В приюте нам регулярно повторяли, что мы все стоим меньше тряпья, которое на нас надето. В особенности я, грешница, не сохранившая своей чистоты. И то, что сказал сейчас доктор Броуди, было настолько невероятным, что я могла только смотреть на него, не в силах вымолвить ни слова.
Я дороже зелья? Важнее его труда, ингредиентов, которые ушли в этот пузырек? Он правда так считает?
Неужели действительно есть места, где не станут ломать меня?
– Слышу, – откликнулась я. – Доктор Броуди, вы…
“Вы сами не знаете, что сейчас для меня сделали”, – хотела было закончить я, но не смогла. Маска Божьего чудовища качнулась, словно он улыбнулся где-то бесконечно далеко.
– Все хорошо, Флер, – сказал он. – А раз так, то продолжаем! До
