начинается. К этому моменту, очень может быть, вы с перепугу кого-то из друзей зачислили во враги, а про реальных своих неприятелей, один из которых запросто мог быть доносчиком, забыли. В порыве искренности вы, надо думать, признались в каких-то мелких прегрешениях и пороках, и это ваша большая ошибка — инквизитор натаскан на то, чтобы запоминать такие вещи, и позже они могут быть использованы против вас. Особенно, если инквизитор думает, что вы — бессовестный лжец, который делает все, чтобы скрыть свою ересь.
Итак, вы признались, что согрешили — не соблюли супружескую верность или нарушили пост. Теперь инквизитор может повести разговор о делах веры так, словно вы сами начали эту тему, — он станет вгрызаться в каждое ваше слово, дабы подвести вас под обвинение. При этом он пообещает вам: если вы не станете упорствовать, то, вполне может статься, что вас выпустят под надзор приходского священника и в дальнейшем накажут без чрезмерной строгости.
И лучше бы вам, наверное, дать признательные показания, хотя вы по-прежнему не знаете, в чем вас обвиняют. Но если покопаться в себе, вы наверняка вспомните, как хотя бы по малости согрешили, может быть невольно, перед церковью. Надо понимать, что дальше будет еще хуже: пройдет еще полчаса-час, и вы, не без помощи инквизитора, совершенно запутаетесь в религиозных тонкостях — тогда вам уже не отделаться признанием в незначительном, да еще невольном, прегрешении. Еще бы! Вы никогда не были в этом сильны, а инквизитор постигал эту науку в монашеском ордене и ежедневно совершенствует свои навыки на рабочем месте.
Но, допустим, вы человек, которого трудно запутать. Вы держите мысль и не сбиваетесь с нее, даже если вас расспрашивают несколько часов кряду. Что ж, это завидное качество пойдет вам только во вред. Ведь дознаватель Святого Официума, видит Бог, хотел вести дело как можно проще, но вы оказали сопротивление и тем самым усложнили задачу и ему, и себе. А он тоже человек и тоже устал, поскольку напряженно расспрашивал вас несколько часов…
Поэтому начнутся угрозы и запугивания — причем вы вряд ли услышите истерические выкрики. Скорее всего, инквизитор станет расписывать, к чему приведет ваше упрямство, будет скорбно вздыхать, показывая, как ему небезразлична ваша судьба, всерьез опасаться, что из-за своих заблуждений вы довольно скоро закончите свои дни на костре как неисправимый еретик — проклятый Богом и отлученный от церкви.
Мало кто всерьез не испугается за свою жизнь — как земную, так и загробную. Но предположим, что и здесь стойкость духа вам не изменила. Тогда вам предстоит вернуться в камеру и «подумать над своим поведением». А к вам, неровен час, подселят добродушного сокамерника — шпиона инквизиции, который натаскан на то, чтобы втираться в доверие. «Под страшным секретом» он рассказывает вам о том, в чем, по его мнению, обвинили его самого, и вы — утомленный, встревоженный и ничего не знающий о будущем, возможно, тоже поделитесь предположением о том, в чем обвиняют вас, и скажете кое-что, о чем умолчали на допросе.
Не прониклись симпатией к сокамернику? Не беда, есть и другие методы. Вдруг у двери вашей камеры вы увидите своих родных. Они уже проинформированы, что вы подозреваетесь в тяжком преступлении — в каком, им, разумеется, не сказали. Но вас они буквально на коленях умоляют сознаться во всем, облегчить душу, ведь инквизитор до этого с глубокой скорбью рассказывал им, оперируя нужными богословскими терминами, как тяжело запятнана ваша душа, какой тяжкой участью это грозит не только вам, но и всему вашему семейству.
Вы понимаете, что им угрожают, и вместе с праведным гневом в вас просыпается опасение за их судьбу — возможно, даже более сильное, чем опасение за собственную жизнь. Нередко такое воздействие оказывается более эффективным.
Вы на пределе, вы напряженно ждете новой беседы с инквизитором. Пока она состоится, вас, разумеется, хорошенько «помаринуют» в тюремной камере, чтобы вы успели взвесить все «за» и «против». Вы собираете нервы в кулак, вы готовы дать бой инквизитору, к которому уже относитесь, как к врагу, который угрожает вашей семье, и вдруг…
И вдруг вас переводят в помещение, куда более удобное, нежели тюремная камера, и сытно кормят — впервые за все время заключения. Напряженный ваш разум расслабляется, и тут появляется инквизитор, который демонстрирует вам полное свое расположение и всячески пытается уговорить на сотрудничество.
Заставить вас балансировать между надеждой и отчаянием — один из основных рычагов давления. Не сломило и это? Тогда вам запросто могут вынести ложный смертный приговор: нередко отчаяние, когда уже все потеряно, заставляет упорных еретиков заговорить. Прием этот — чистой воды обман, смертный приговор выносится не так, но вам об этом ничего не известно.
Вас не сломило и это?
Вы крепкий орешек, нечего сказать. Теперь инквизитор понимает, что по-простому с вами не получится. А значит, чтобы добиться от вас признания, нужно приступить к пристрастному допросу с пытками…
Пытки инквизиции
Как все начиналось
Как уже упоминалось, в 1252 году папа Иннокентий IV издал буллу «Ad extirpanda», то есть «В искоренении», которая позволяла применять пытки к подозреваемым в ереси. Эту буллу подтверждали и его преемники на папском престоле.
Булла «Ad extirpanda» разрешала инквизиторам «заставлять силой, не нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь, всех пойманных еретиков как губителей и убийц душ… с предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных им других еретиков, верующих и их защитников, так же как воров и грабителей мирских вещей заставляют раскрыть их соучастников и признаться в совершенных ими преступлениях». То есть прямого указания истязать, проявляя максимум жестокости, не было. По боль-тому счету, Иннокентий IV призывал инквизиторов делать что угодно, только бы еретики на допросах сознавались, но при этом оставались при руках-ногах.
Тут же однако возник некий регламент, по которому пытки подразделялись на «допустимые» и «недопустимые». Самое простое условие, которому удовлетворяли «допустимые» пытки, — конечности не ломать и не наносить ран («церковь не должна пятнать себя кровью»), в результате которых арестант может истечь кровью и умереть. Тем не менее при допросах с пристрастием без ран не обходилось, но серьезных кровопотерь и в самом деле по возможности избегали (хотя не все и не всегда). Иногда рану, дабы крови было меньше, прижигали. Это вряд ли помогало допрашиваемому сохранить здоровье, но формальность была соблюдена.
Во время пытки всегда присутствовал врач, который следил за состоянием арестанта и должен был
