Он был не лучшей из работ Элизы – всего лишь карандашный набросок лица и фигуры Сомерсета, сделанный по памяти. Как следствие, изображению недоставало точности и детальности. Но, несмотря на это, бросив взгляд на рисунок, любой догадался бы, что художница влюблена в свою модель. Дедушка всегда говорил, что Элиза рисует не только рукой, но в той же мере сердцем. Каждая тщательно проведенная карандашная линия внятно рассказывала, как много усилий приложила художница, чтобы передать важнейшие нюансы. Его глаза… да, вся суть заключалась в выражении глаз. Взгляд нарисованного Сомерсета, направленный на Элизу, светился благоговением, словно он видел перед собой нечто бесконечно драгоценное. Именно так он смотрел на нее, до того как…
Элиза взяла портрет и бережно отложила в сторону. Ниже лежали письма; бумага истончилась и пожелтела от времени. С каждым проходящим годом чернила тускнели, но Элизе и не нужно было разбирать слова. Она могла рассказать всю историю, основываясь только на почерке. В записке, которую Оливер прислал ей вместе с цветами после их первой встречи, буквы и строчки легли аккуратно и ровно. Все началось с ухаживаний настолько традиционных, насколько это вообще возможно, доказательством чему служили бальные карточки Элизы, в которых постоянно мелькало его имя. Они встретились на одном балу, танцевали на следующем, разговаривали и флиртовали друг с другом на пикниках, за игрой в карты, во время скачек. Спустя всего несколько недель уже обменивались длинными письмами, полными сердечных излияний. Почерк стал более быстрым, сжатым, настойчивым – вплоть до самого последнего письма в шкатулке. Оно заканчивалось словами, по которым Элиза водила пальцами много раз, так часто, что и не сосчитать.
«Глубина моего преклонения перед Вами столь велика, что побуждает меня к действиям. Завтра я нанесу визит Вашему отцу».
Это письмо было финальным штрихом, реликвией. Кто-то мог бы потешить себя иллюзиями, что сказка на том и завершилась. Позволение отца испрошено, разрешение дано, вопрос задан, получен ответ. Свадьба. Дети. Счастье. Но все сложилось совсем не так. И то обстоятельство, что заключительные, горькие слова, которыми они обменялись, были произнесены вслух, а не написаны, не делало их менее правдивыми.
– Вы должны сказать им, что не согласны, Элиза, – настаивал возлюбленный; лицо его было белее, чем луна над их головами. – Вы должны сказать им, что уже дали слово другому.
– Я пыталась, – прошептала она срывающимся голосом. – Они не слушают.
– Тогда заставьте их выслушать! – взмолился он. – Вас не могут выдать за него силой!
– Поймите же, я обязана повиноваться, – жалобно сказала она, не отпуская его руки, хотя он отстранился. – Этот союз полезен для моей семьи… я не могу пойти против их желаний.
– Он мой дядя, Элиза! Вы не можете, несомненно, не можете так со мной поступить!
Она пыталась ему объяснить… ей казалось, ее настигнет смерть, если он не поймет… но ничего не вышло. Все, что он видел, – слабость ее натуры.
– У вас нет силы духа, – сказал он наконец. – У вас нет силы духа, Элиза.
Тогда, как и теперь, эти слова ранили, потому что были истинны.
Элиза захлопнула шкатулку. Довольно! Нельзя позволять, чтобы ее и дальше преследовали речи Сомерсета, так же как нельзя позволять, чтобы Мелвилл разрушил жизнь, которую они с Маргарет начали строить здесь. И если она не может убедить ни одного из этих джентльменов, что обладает силой духа, по крайней мере у нее есть возможность доказать это себе самой.
Она достала из ящика чистый лист бумаги. Вероятно, ее упорное нежелание написать Сомерсету объяснялось не только чувством неловкости. Возможно, подспудно она понимала: в формальном послании (и столь же формальном ответе ее корреспондента) будет что-то окончательное. Последнее письмо, которое она положит в шкатулку, станет неоспоримым доказательством того, что их сердечная привязанность больше не существует, это по-настоящему и навсегда. Но в конце концов, так оно и было. Она больше не могла отворачиваться от правды. Пришло время действовать самостоятельно, хватит безвольно плыть по течению.
Элиза набросала короткую записку, в которой пожелала адресату всего наилучшего, коротко сообщила о своем решении задержаться в Бате на обозримое будущее и принесла извинения за задержку в корреспонденции. Сделав это, сложила лист, запечатала и написала адрес Сомерсета. Отправит завтра. Маленький шаг, но это только начало. Больше никто не скажет, что у нее нет силы духа.
Глава 6
Элиза никогда не считала себя хоть сколько-нибудь злым человеком. Разумеется, злость посещала ее время от времени, но всегда лишь с кратким визитом и не оставляла следов. Чаще всего нет смысла слишком долго сердиться. Чаще всего приходится просто смириться. Вот почему Элиза крайне удивилась, когда, проснувшись на следующее утро, обнаружила, что ее переполняет гнев. Каким-то образом за время сна унижение, печаль и робкая решимость прошлого вечера смешались между собой в некоей загадочной алхимической реакции и произвели на свет раскаленную ярость, равную которой Элиза не знала никогда прежде. Да как он посмел, этот Мелвилл, сказать такое о ней – и о Маргарет! Они ничем не заслужили подобного отношения! Как смеет он разрушать ее впечатления от Бата, как он посмел ставить себя настолько выше их, как он посмел! Наглость этого человека уму непостижима.
Страстное негодование наполняло тело странной энергией. На самом деле Элиза совершенно не нуждалась в двух подкрепляющих чашках кофе, однако выпила их за завтраком.
– Останемся сегодня дома? – уныло предложила Маргарет. – На улице сильный ветер, кажется, ужасно холодный.
Похоже, за ночь подруги совершили эмоциональные путешествия в противоположных направлениях. Маргарет выглядела как никогда угнетенной и безразлично отщипывала кусочки от тоста.
– Нет! – провозгласила Элиза. – Как только позавтракаешь, отправляемся на Мильсом-стрит.
Выйдя из дома, они двинулись быстрым шагом, вызвавшим недовольное ворчание Маргарет, и оказались первыми за день посетителями «Хранилища искусств» мистера Фазаны.
– Я бы хотела приобрести масляные краски! – едва переступив порог, заявила Элиза, чем перепугала приказчика так, что он чуть не выскочил из собственной шкуры.
Когда появился фраппированный мистер Фазана, Элиза, прикрываясь гневом, который, казалось, помимо всего прочего, послужил ей чем-то вроде эмоционального щита, заказала полный набор масляных красок, включавший всю мыслимую палитру – от пунцового и сепии до берлинской лазури и индийского желтого. Мистер Фазана пообещал доставить заказ сегодня же.
– На этом все, миледи? – спросил он.
– Да, – сказала Элиза и поправилась: – Нет.
И продолжила бесконечно длинный список покупок: мольберты и палитры, дюжина листов бумаги, кисти толщиной от иголки до пальца, мягкие карандаши, твердые карандаши, загрунтованные холсты и деревянные доски, которые мистер Фазана согласился для нее подготовить.
Когда
