распускать руки, просто сдам его Вилли. Каспер проводил его неприязненным взглядом и повернулся ко мне:
— Ты поосторожнее с ними, хорошо?
Интересно, что он имеет в виду?
* * *
Одним из самых бесячих моментов смены временного пространства я бы назвала постоянную ограниченность. Во всём. Нет, если серьёзно, самое ужасное конечно война, но война длиться вечно не будет, а вот если я выживу, тяжело мне придётся. Бытовая неустроенность, отсутствие выбора во всём, что привык считать необходимым как воздух — лекарства, косметика, одежда. А ещё я периодически рефлексировала из-за, скажем так, культурного голода. Книжные новинки, фильмы — всё это теперь не для меня. Я же смотрела и читала всё, что есть и что будет наперёд. Вот что делать вечерами, когда ещё и спать рано, и занять себя нечем? Я листала прихваченный в библиотеке томик Гоголя. Охотнее конечно я бы сейчас проглотила новый бестселлер Стивена Кинга, но черти и ведьмы от Николая Васильевича тоже сойдут. Кого там опять принесло на ночь глядя? Нина настороженно посмотрела на меня.
— Хочешь, я открою? — на всякий случай предложила помощь.
— Не нужно, это наверное соседка.
Я всё же прислушалась и с удивлением узнала голос Фридхельма.
— Можно войти?
Нина, прифигевшая от такого вежливого вражины, молча пропустила его и торопливо стала кутаться в платок.
— Ты куда? — тоже поднялась я.
— Куда подальше, — она накинула пальто и хлопнула дверью.
Что ж, я понимаю такую принципиальность. Для неё все немцы однозначно гады распоследние. И несмотря на мои попытки оправдаться перед собой всё равно тихо, но противно изнутри колет совесть, что неправильно я всё делаю. Надо было, наплевав на страх, бежать гораздо раньше, а получается, я вела себя как та мышь, которая плакала, кололась, но упрямо жрала кактус.
— Они все нас ненавидят… и боятся, — тихо сказал Фридхельм.
— И у них есть на то причины, — не став увиливать, ответила я. — Не все придерживаются гуманных взглядов на побеждённый народ.
— Солдаты Штейнбреннера ведут себя омерзительно, — Фридхельм присел напротив меня. — Тебе сейчас не перемывает кости только ленивый.
— Ну и пусть болтают, — отмахнулась я. — Главное что бы девушек не трогали.
— Ну, болтать им никто не даст.
Я только сейчас заметила, что у него сбиты костяшки на правой ладони. Грех конечно радоваться, когда любимый лезет в драку да ещё не абы с кем, а с таким зверьем, но мысленно я растаяла. А вместе с тем снова пришла боль. Фридхельм ради своих чувств менялся, причём конкретно, а я даже и не рассматривала возможность остаться с ним на его стороне.
— И что, не выскажешь мне, что нельзя быть такой безрассудной?
— Я тебя и люблю за это безрассудство, — улыбнулся он. — Ты находишь силы защищать более слабых и не боишься быть справедливой. А ведь это прерогатива мужчин, о чем сейчас многие забыли.
— Война нас меняет, и чертовски сложно сохранить верность своим принципам, — я мягко накрыла его ладони.
— Этого я и боюсь. Пообещай мне вовремя напомнить, если я всё же когда-нибудь забуду кто я есть, — его пальцы сжали мои чуть сильнее обычного.
Вместо ответа я пересела к нему на колени и поцеловала. Да так, чтобы забыл о дурацких обещаниях. Я же не железная. Врать, не моргнув глазом, тем более вот так, не могу. Так же, как и признаться, что не вижу нас вместе.
Он быстро перехватил инициативу, настойчиво сминая мои губы. Я почувствовала, как его ладони скользнули на талию, притискивая ближе.
— Рени, я поступил безответственно, я не должен был пользоваться твоей слабостью.
Чёрт, надеюсь он не начнёт рефлексировать, мол как можно жить во грехе?
— Мы можем пожениться, не дожидаясь возвращения в Берлин, — он чуть отстранил меня и настойчиво посмотрел в глаза. — Я знаю, фронтовиков регистрируют даже заочно.
Да что ж у меня всё не как у людей? Может, я и загоняюсь, но у меня всегда были чёткие представления о собственной свадьбе. Во-первых, предложение должно прозвучать как-то пооригинальнее. И да, хотелось стильную красивую церемонию. Долго выбирать платье, причёску и макияж, чтоб был шикарный букет, многоэтажный торт и прочая лабуда. Может и глупо, но учитывая, что я считала брак ответственным шагом и не планировала постоянно менять мужей, почему нет?
— Знаешь, всё-таки брак это очень серьёзный шаг, — осторожно ответила я. — Мы любим друг друга, но зачем торопиться?
В моё время это звучало разумно, а ему небось кажется, что я несерьёзная и распущенная особа, но лучше так, чем окончательно разбивать ему сердце.
— Ты сказала, любим друг друга? — солнечно улыбнулся он. — Могу я считать это признанием?
В духе этого времени надо было ответить: «Я отдала тебе самое дорогое, что у меня было, а ты!» Но фарс нам здесь не нужен, поэтому я с должной долей возмущения воззарилась на него:
— Ты знаешь все мои тайны, я целовалась с тобой даже когда считала тебя геем. Да я даже позволяю называть себя этим ужасным «Рени»! Ты ещё сомневаешься, люблю я тебя или нет?
— Чем тебе так не нравится «Рени»? — прошептал он, касаясь губами мочки уха.
Тем и не нравится, что напоминает собачью кличку или марку машины, но озвучить я не решилась. Мало ли как в сороковые собак кличут, тем более в Германии.
— Я не люблю, когда по-всякому склоняют имена.
По этой же причине я и не пыталась звать его иначе как полным именем. Чёрт его знает как можно сократить многосложное «Фридхельм». Фридди? Хельми? Палиться же, что я не шарю в немецких именах — это дно разумности. В очередную историю, по-моему, не поверит даже Фридхельм.
— Ты меня вообще звала синеглазка, — припомнил он, продолжая легонько целовать меня.
Ну да, было такое. А вообще чего я так прицепилась? Пусть зовёт как хочет. Рени и Рина собственно мало чем различаются.
— Я давно уже так не делаю, — его тёплое дыхание на моей коже разбудило тягучую волну тревожно-чувственной сладости. — Когда ты должен возвращаться в казарму?
Снова крошечная спальня в чужом доме временно становится центром вселенной для нас обоих. Перед глазами словно вертится медленный калейдоскоп, всё тело становится каким-то чувствительным, отзываясь на каждое его прикосновение. Сейчас так легко забыть обо всём,
