Винтер всё ещё стоит возле избы. Ой, а что это он делает? Зажал у стенки нашего альфа-самца и вряд ли для горячих поцелуев. Неужто Шнайдер всё же отхватил? Та-а-ак, а где хор толстых негритянок, поющий «Аллилуйя»? Похоже у Винтера чувство справедливости всё же перевесило личную неприязнь ко мне. Нина ещё не спала, суетилась у печки. Окинув меня быстрым взглядом, предложила:
— Садись пить чай. Я мяту заварила с шалфеем, поможет успокоиться.
Да что ж они все считают, что чай — суперсредство от бунтующих нервов? Но спорить я не стала, села за стол. Она не спрашивала, почему я задержалась, лишь настороженно вскинула глаза, когда я потянулась за чашкой. Перехватив её взгляд, я заметила, что на запястье уже наливается здоровенный такой синяк.
— У тебя есть какая-нибудь настойка? — я знала, что мне поможет немного прийти в себя. — Ну или вино?
Сомневаюсь я конечно, что у неё спиртное найдётся, но Нина меня удивила.
— Есть немного водки. Для компрессов берегу.
— Тащи сюда, — скомандовала я. — Я тебе завтра компенсирую.
Куплю у местного деда, который снабжает немцев самогоном, бутылочку. Делов-то.
«Ну, чисто алкашка», — хихикнула я про себя, глядя на живописную композицию.
Шкалик водки, гранёный стакан и парочка сморщенных яблок на блюдце. Лень мне сейчас идти за закусью, да и есть я перехотела. Ну, поехали. Я сделала хороший такой глоток водочки, чуть не вывернула её обратно и лихо загрызла яблоком. Нина в шоке смотрела на всё это дело и вздохнула:
— Ну кто так пьёт? Враз же сомлеешь. Обожди.
Она переживает, что меня вырубит? Да я этого и хочу. Напиться вдрызг, чтобы вытравить хоть немного из памяти сегодняшние приключения.
— Давай-ка, ешь, — передо мной оказались тарелочки с кусочками сала, солёными огурцами, квашеной капустой.
— Тебе бы тоже не помешало успокоить нервишки, — глядя, что она колеблется, я подбодрила. — Давай, у нас с тобой вышел на редкость поганый вечерок.
— Я вообще-то не пью, — Нина посмотрела ещё раз на меня и всё же притащила второй стакан. — Только чуть-чуть.
Вторая порция пошла мне легче. Нина же бедная, зажмурившись, отпила из стакана с таким видом, словно там цианид. Какое-то время мы молчали, думая каждая о своем.
— Они тебе ничего не сделали? — неожиданно спросила девушка.
— Пытались, — коротко ответила я, не желая вдаваться в подробности.
— Но ты же для них своя… — как-то растерялась она.
— Как видишь, от насилия никто не застрахован, — я снова вспомнила, как Шнайдер тискал меня, и одним глотком допила содержимое стакана. — Мерзко это всё, но такова жизнь.
— Этот Херман сказал, что скоро вы уедете, — Нина пристально смотрела на пламя свечи. — Если кто-нибудь из них меня… Я руки на себя наложу…
— Ты что мелешь, дура? Жизнь, конечно, бывает той ещё сукой, так что? Чуть что с собой кончать? — я бы точно не стала лезть в петлю, заставила бы себя забыть и жить дальше.
— Знала бы ты, чего мне стоит даже просто сидеть рядом с этими тварями, — всхлипывала Нина.
— Поверь, знаю, — я разлила по стаканам остатки водки и подтолкнула один ей. — Давай, считай это лекарство, а то неизвестно до чего ещё договоришься.
Я, наконец-то, тоже почувствовала нужный эффект. Пусть и ничтожная доза, но на голодный желудок действовала быстро. Нину тоже немного развезло, но по крайней мере рыдать она перестала.
— Знаешь, мне сейчас тоже как никогда страшно, и я тебя понимаю. Как это мерзко, когда тебя лапает какой-то мудак, а ты ничего не можешь сделать, — может, мне и придётся ещё пожалеть о такой откровенности, но я тоже человек, и иногда нужно хоть немного выговориться. — Только я в отличие от тебя не стала бы лезть в петлю, а искала выход.
— И какой же выход у меня может быть? — невесело усмехнулась Нина.
— От ты дурында, у вас же Москва под боком, — видимо, всё же водка дала мне в голову, потому что высказала я намного больше, чем могла себе позволить. — Ты же наверняка знаешь тут каждую тропинку, а Москву взять немцам не удастся. Это я тебе точно говорю.
Нина смотрела на меня глазами-блюдцами, в которых читалось: «Кажется кому-то больше не наливать», — затем покачала головой.
— Я не знаю, почему вообще всё ещё с тобой разговариваю, но знай, что никуда я бежать не собираюсь.
— Понятно что ты мне не веришь, да и боишься…
— Даже если и не боюсь, я не могу вот так убежать. У меня отец рядом воюет, мало ли что случится, вдруг ещё свидимся. А что Москва…
— А мама?
— Нет у меня мамы уже лет как десять, — тихо ответила Нина. — Ладно, поговорили и забыли. Я тебе благодарна, но это не значит, что мы теперь подруги.
— Конечно, — я тоже поднялась, чтобы помочь убрать со стола.
Я уже засыпала, когда услышала, как она тихо зовёт меня:
— Эрин…
— М-м-м?
— А почему ты уверена, что Москву не возьмут ваши?
— Просто знаю и всё, спи давай.
Может, я и выпила немного, но совсем из ума не выжила. Я никому и никогда не расскажу, кто я на самом деле.
Утром Вильгельм выждал, пока Штейнбреннер уедет в казарму, и подошёл к моему столу.
— Я уладил ваши… разногласия со Шнайдером, но и ты впредь не молчи, если кто-то из солдат позволит себе недопустимые вольности.
Окей, в следующий раз буду сразу орать дурным голосом: «Помогите, насилуют!»
— И ещё, Эрин, я надеюсь, всё, что вчера было, останется между нами, — ну надо же, даже вспомнил как меня зовут. — Я сам буду разбираться, если возникнет такая необходимость. Ты же понимаешь, мне не нужны драки на почве ревности.
Вон оно что. Видимо считает, что отхватил тогда от братика по моей милости, и сейчас тоже всполошился из-за него. Но тут я с ним была согласна. Толку от того, что я нажалуюсь Фридхельму? Ну, кинется он на Шнайдера в пустой след, а потом эта злопамятная скотина будет ему мстить.
— Ладно.
Вилли просканировал меня недоверчивым взглядом. Что? Ожидал, что я буду вести себя как истеричная малолетка? Конечно, раньше, если бы вдруг
