свое дело: лицо покойника буквально взорвалось кровавыми ошметками, сам же он рухнул на спину и затих. После этого Кенджи добил все еще возюкающихся в снегу мертвецов и отскочил в сторону, дабы перевести дух.
Он проредил тварей практически на треть, однако вокруг все еще маячили с десяток оживших трупов, которые, в отличие от Кенджи, не чувствовали усталости и совершенно не нуждались в отдыхе. И это еще им не помогал Кукольник, наблюдающий за схваткой со стороны, который то ли хотел проверить своих чудовищных созданий в деле, то ли просто не желал марать руки, а то и вовсе руководствовался лишь какими-то одному ему понятными мотивами.
Стиснув зубы, Кенджи заставил лезвие меча загореться темным пламенем. Снеся голову очередному подскочившему мертвецу, Кенджи ушел в сторону от удара другого покойника, одним взмахом перерубил ему сухожилия на ногах, вспорол третьего от паха до шеи и ударом плеча повалил последнего в снег. Подкравшийся сзади мертвец прыгнул Кенджи на спину и вцепился клыками в его плечо. Стиснув зубы от боли, он бросил клинок, ухватил покойника — которым оказался мальчишка лет десяти, не больше — за загривок и отбросил в сторону. Тот зашипел, словно змея, и уже изготовился было прыгнуть снова, но тут вдруг на помощь Кенджи весьма вовремя подоспел очнувшийся Кума.
Поймав мелкую тварь прямо в воздухе, Кума буквально впечатал ее в землю; Кенджи же, успевший подобрать меч, довершил начатое и прикончил чудовище. Покуда он занялся другими покойниками, Кума мощным ударом отправил на землю подлетевшего к нему мертвеца, обхватил широкими ладонями его башку, приподнял в воздухе, издал яростный рык — и через миг голова покойника лопнула, словно подгнившая слива, подергивающееся же в последних конвульсиях тело рухнуло на землю.
— Боги, а ведь еще совсем недавно они были простыми людьми!.. — в отвращении воскликнул Кума, покуда оставшиеся на ногах мертвецы окружали их парочку. — Надеюсь, они больше не чувствуют боли. Как ни крути, несчастные не виноваты, что стали… вот этим.
— То лишь оболочка, не более, — успокоил его Кенджи. — Пускай они выглядят как люди, но заместо души у них — черная магия, причем наигнуснейшая из всех возможных. Если действительно хочешь помочь им — отправь на вечный покой. И помни: бей по головам — иначе обратно их не уложить.
— А мы все посмеивались над Тосу, который рассказывал про оживших покойников… Надо будет ему хоть кружечку проставить. Если доживу, конечно.
Кулаки Кума покрылись камнем, по лезвию клинка Кенджи вновь запрыгали черные всполохи и они бросились в бой. Кенджи сек и рубил, Кума бился как разбуженный в спячке медведь; через какое-то время снег вокруг них окрасился алым, на земле же вповалку лежали с десяток покореженных тел. Однако на смену им полезли другие — выбираясь из сгоревших развалин, откапываясь из сугробов, ковыляя с другого конца деревни. Не прошло и десяти ударов сердца, как не менее двух десятков чудищ начали медленно, но верно сжимать вокруг Кенджи и Кума кольцо, отрезая им все возможные пути к отступлению.
На лезвии меча Кенджи застыл подсохший слой крови и кишок, да и сам он уже не мог размахивать оружием столь же быстро, как и в начале боя. Он бы конечно мог попробовать вызвать еще парочку фантомов, но далеко не факт, что от них будет прок; как бы не были тупы восставшие из мертвых крестьяне, однако даже они научились игнорировать теневого двойника Кенджи, которым тот несколько раз отвлекал их внимание. Вдобавок при каждом неосторожном движении плечо его разрывало от боли. Кума, видимо, был куда менее опытен в использовании Воли, так как вскоре он уже дрался голыми кулаками, что сейчас распухли чуть ли не вдвое; вдобавок щеку его пересекал длинный порез, оставленный острым когтем, на предплечье же красовался свежий укус.
— Сколько здесь жило людей? — спросил Кенджи, стоя спина к спине с Кумой и внимательно наблюдая за окружившими их мертвецами.
— Сотня, не больше, — хриплым голосом ответил Кума, еле-еле переводя дыхание. — Боги, южанин, ты когда-нибудь видел хоть что-то подобное?..
— Нет, — покачал головой Кенджи. — Но видел кое-что похуже.
Один из покойников взревел и бросился вперед. Кенджи поднял меч, и… Грохнул выстрел и мертвец упал лицом в снег без половины черепа. Кума не сдержал радостного вопля, да и Кенджи, признаться, выдохнул с облегчением, завидев на опушке леса Окамото с его воинами, что, без лишних сомнений, принялись поливать оживших покойников свинцом. Некоторые пытались было поразить и Кукольника — однако пули лишь чиркали по броне и шлему, не оставляя на них даже царапины. Ощутив на себе его взгляд, Кенджи повернул голову и взглянул прямо в два ярко-голубых огня, сияющих в прорези шлема.
— Если захочешь закончить начатое — ищи Оракула, — проскрипел Кукольник, позади которого вдруг поднялся мощный вихрь, подняв просто тучу снега.
Развернувшись, он шагнул прямо в пелену и исчез из виду. Кенджи же бросился на помощь воинам Окамото, что вступили в сражение с ожившими мертвецами. Когда все было закончено и последняя тварь упокоилась на земле, пригвожденная к земле копьем, тот самый мужчина, что по приезду в деревню советовал сжечь покойников, утер со лба пот, взвалив топор на плечо и торжествующе оглядел приятелей:
— А я говорил, я говорил!.. Ну и кто теперь сумасшедший, а? Хорошо вам было смеяться над глупым Тосу, что верит в бабкины байки — вот только что-то теперь вам не до смеха, да?
— В любой бы другой ситуации я бы вмазал в челюсть любому, кто смеет говорить со мной в таком тоне, но сейчас не буду даже спорить, — прокряхтел Окамото, подошел к ближайшему бревну, что некогда было частью забора, подволакивая наскоро перевязанную куском плаща ногу, и осторожно уселся. — Как-никак, я гоготал над твоими рассказами едва ли не громче всех. По возвращению домой можешь выбрать и забрать себе любого скакуна из моей конюшни.
Вначале Тому недоверчиво покосился на Окамото, точно не веря своим ушам, а после засиял как начищенный медяк и надулся от важности. В этот самый момент из леса вышли Белый Лис вместе с Ясу и оставшимися воинами, которые вели за собой нескольких варваров, включая главаря; руки их были связаны за спиной, меж узлов же у каждого была протянута крепкая веревка, конец которой был примотан к луке седла самого крупного скакуна, что не давала им и малейшего
