Уже закружились в безумной пляске носители страха и паники, вызванные мной посредством сил Талисмана; уже грозно поползли со всех сторон к острову иссиня-чёрные тучи, прошитые багровыми молниями, предвещая кровавую бурю; усилился напор колдовских ветров, пришедших на мой зов с самых дальних границ Большого Хьёрварда, — когда я ощутил внезапную холодную струйку, скользнувшую по самому укромному, глубинному уголку сознания и разбудившую всепоглощающий давящий ужас.
Это подали сигнал тревоги Сторожевые заклятья, отправленные нами с Ракотом к дальним пределам Хаоса. Перед моим мысленным взором начали разворачиваться причудливые картины мечущейся, постоянно меняющей очертания изначальной Ткани, когда-то положенной Творцом в основу всего Упорядоченного, однако на сей раз знакомая картина оказалась странно искажена. В крутящихся вихрях, среди замысловато переплетённых воронок возникали странные стянутости, провалы в непрерывном движении, нечто вроде областей совершенного, мертвенного покоя, где ничто не двигалось и ничего не происходило, где — ощущал я — прекратило движение само время, в водах Великой Реки возникли застойные области, и Драконы Времени взволновались, потревоженные столь серьезно впервые за многие тысячи лет своего безмятежного существования. В областях этого покоя умирало любое моё волшебство: никакое заклинание Познания не могло пробиться в их пределы, чары бессильно гасли, не встречая на своём пути ни препятствий, ни отражательных барьеров — вообще ничего. Дорогу туда перекрывали силы несравненно более мощные, чем мои.
Внутренне холодея, я поднял глаза на Ракота. Владыка Тьмы стоял, и лицо его, обрамлённое могучей львиной гривой иссиня-чёрных волос, показалось мне страшной маской ожившего мертвеца, вырванного из могилы; глаза Падшего Мага вылезали из орбит, зрачки расширились, и я понял, что он чувствует сейчас то же самое, мы оба осознавали, что это конец.
Заклятья Познания, отправленные к самым границам ведомого нам Мира, принесли весть, которую и Ракот, и я ожидали в любой момент, но отчего-то совсем по-детски верили, что нас минует страшная участь, хотя Владыка Тьмы сам же и вызвал в наш Мир всеуничтожающую силу.
Сторожевые заклятья предупредили нас, что Неназываемый одолел ранее неприступные для него барьеры и ворвался в пределы Упорядоченного, поглощая на своём пути ткань Реальности.
Обессиленный, потрясённый, оглушённый страшным известием, я рухнул в кресло.
ГЛАВА VII
«Он сказал: надо предупредить Брана?!» — ошеломленно думал Хаген, медленно шагая к Источнику Миров мимо замершего Ётуна и грозно нахмурившегося Хрофта. Ни Страж Источника, ни Отец Дружин не обратили никакого внимания на этот возглас, пропустив его мимо ушей; хотя кто-кто, а Владыка Асгарда, сам отправивший Хагена к лесному отшельнику, просто обязан был встревожиться, услыхав это имя в таком месте и от такого существа, — Ученик Хедина всерьёз сомневался, действительно ли он видит перед собой людей, или же это только искусная подделка под них.
«Что это может значить? Если Бран — действительно из числа обитателей этой деревни, то понятно, отчего Яргохор не имел над ним власти! Конечно! Почему же ни я, ни Учитель, ни Старый Хрофт — почему мы не придали этому никакого значения, когда я вернулся с Гнипахеллира?! Мы просто отбросили это, не сумев понять… Но что за люди живут в этой деревне? Как она вообще возникла в таком месте?! Неужели это какие-то отборные слуги Молодых Богов?»
Сапог Хагена упёрся в неширокий бордюр, окружавший Кипящую Купель; голова чуть кружилась; вокруг Источника разливался странный дурманящий запах, и Хаген явственно ощущал страшное напряжение Магических Сил, стянутых на этом месте безжалостной рукой в тугой узел. Преодолевая дурноту, хединсейский тан заставил себя склониться над пенящейся водой. По поверхности бежали радужные пузыри, отчего-то не лопаясь. Хагену почудилось, что на их переливающихся боках он видит себя, крутые хединсейские обрывы, Учителя, склонившегося над моделью Мира в своём Заклинательном Покое, а затем он увидел пламя, рвущееся вверх из развороченных башен, расколотые бастионы, изрубленных воинов на камнях крепостного двора… Краткое видение промелькнуло и исчезло, оставив тяжкий осадок на душе тана; Источник предсказывал будущее, но кто мог знать, сколь истинно предсказание? Не спрашивать же об этом у Мимира!
— Бери же амулет, Хаген! — прогремел за спиной тана Старый Хрофт. Рука в латной перчатке медленно коснулась бурлящей воды. Пальцы в первый момент обожгло, однако боль тотчас исчезла, стоило Хагену, преодолев себя, опустить ладонь поглубже. Во всём теле появилась странная легкость, точно и не осталось позади тяжёлого боя, безумного поединка с Ночными Всадницами, последующей схватки с Ми миром и его подручными; уходила усталость, в утомленные мышцы вливались новые силы, однако Хаген ощутил и возмущение глубинных, изначальных, первоосновных магических начал, выведенных из равновесия внезапным вторжением существа, также несущего в себе зачатки родственных им сил. Где-то в иномировых безднах дрогнули несокрушимые опоры, так долго направлявшие бешеные потоки энергий в предназначенные для них русла. Тан вновь ощутил боль — теперь уже не в руке, но во всём своём существе, эта боль пронзала каждую частицу его тела, она усиливалась с каждым мгновением, кто-то настойчиво пытался заставить его повернуть назад; к боли прибавился страх, затем чья-то чужая воля попыталась овладеть его рукой; воспротивившись, тан не без труда заставил тело вновь повиноваться себе.
Локоть и предплечье скрылись под водой; целый сонм феерических видений ворвался в сознание Хагена, диковинные существа заплясали перед его мысленным взором; танцовщицы сказочной красоты и неземной гибкости извивались в сложных па причудливого танца; вокруг них вели нескончаемый хоровод звери, каких тан никогда не видел и о каких никогда не рассказывал даже Учитель: единороги, грифоны, крылатые львы, пернатые змеи — все неописуемо красивые, с прекрасными многоцветными глазами, каждый взгляд которых пронзал тана до глубин сознания, и он невольно содрогался — такое неприятие насилия, такое умиротворение исходили от них и читались в их взглядах, что Хаген ощущал жгучий стыд за всю свою жизнь, посвященную войнам и разрушению.
Над удивительным хороводом склонялись тёмно-зелёные, с тонкими серебряными прожилками листья раскидистых деревьев, немного похожих на пальмы Южного Хьёрварда, но куда величественнее и соразмернее тех; ярко-алые комочки мелких птах перепархивали среди изящно изогнутых ветвей с гладкой, чуть поблёскивающей корой… И над всем этим великолепием раскинулся золотистый купол небосвода, мягкий и тёплый даже на вид.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
