Дальше события стали меняться с неимоверной быстротой. Карета с Екатериной, как и было условлено, приехала в расположение Измайловского полка. Гвардейцы встретили её криками «ура». Солдаты выбегали из казарм, целовали подол платья императрицы, целовали руки и ноги и называли её избавительницей. Словом, общее ликование. И священник нашёлся, чтобы принять присягу императрице. Потом к восставшим присоединились Семёновский и Преображенский полки. Среди солдат и офицеров были и такие, которые остались верными присяге и Петру III, но их быстро утихомирили. Майора Воейкова чуть не убили, он должен был спасаться бегством. Сопровождаемая армией Екатерина двинулась к Зимнему дворцу. Рядом с каретой императрицы с обнажённой шпагой ехал полковник Кирилл Григорьевич Разумовский. По дороге посетили Казанский собор, где новгородский епископ Дмитрий Сеченов встретил Екатерину, потом начался молебен с провозглашением самодержицей и императрицей всея Руси.
В Зимнем дворце уже заседал Сенат. Под руководством Екатерины были срочно сочинены и разосланы во флот и в армию реляции с объявлением о восшествии на престол Екатерины. Реляции были посланы адмиралу Талызину, чтобы он срочно отбыл в Кронштадт, генералу Петру Ивановичу Панину в Кёнигсберг, чтобы он сменил Румянцева, которого подозревали в верности Петру III, и т. д. Поход в Данию был отменён.
Когда Дашкова узнала, что Екатерина благополучно достигла Петербурга, она направилась в Зимний дворец. Вся площадь перед дворцом была запружена народом. «Я вышла из кареты и хотела пешком пройти через площадь, но я была узнана несколькими солдатами и офицерами, и народ понёс меня через площадь высоко над головами». Наконец она добралась до Екатерины. «Мы бросились друг к другу в объятия: „Слава Богу! Слава Богу!“ — могли мы только проговорить». Но Екатерине нужно было продолжать работу. Одними распоряжениями и реляциями дело не решишь. Екатерина решила сама двинуться во главе войска в Петергоф. Разговор с супругом мог состояться только при поддержке армии.
Накануне выступления в Петербург явился великий канцлер Воронцов Михаил Илларионович, а также полковники Семёновского и Преображенского полков — князь Никита Трубецкой и граф Александр Шувалов. Все они были в свите императора, двое последних были посланы Петром в столицу, чтобы удержать свои полки в повиновении императору. Увидев, как обстоят дела, оба полковника тут же присягнули Екатерине. Канцлер Воронцов повёл себя иначе. Он отказался присягать и попытался убедить Екатерину отказаться от опасной затеи: «Пресечь восстание немедленно, пока оно ещё в самом начале, и воздержаться впредь, как подобает верной супруге, от любых опасных предприятий». Екатерина подвела его к окну, на площади ликовала толпа — поздно! «Будьте уверены, ваше величество, — сказал канцлер, — я никогда ни словом, ни делом не буду вредить вашему правлению, и для доказательства искренности моих слов прикажите одному из преданнейших ваших офицеров наблюдать за моим домом, но никогда при жизни императора я не нарушу данной ему присяги». Воронцов был посажен под домашний арест.
Дашкова пишет: «Мы должны были, наскоро пообедав, отправиться в Петергоф во главе войск. Императрица должна была надеть мундир одного из гвардейских полков; я сделала то же самое; её величество взяла мундир у капитана Талызина, а я у поручика Пушкина, так как они были приблизительно одного с нами роста».
Армия двинулась в Петергоф в десять вечера. Белые ночи на исходе, но было ещё светло. Во главе двенадцатитысячного войска скачут две красавицы в мужских мундирах. Шляпа Екатерины украшена лавровым венком, распущенные волосы по плечам. Дашкова в молодости была очень хорошенькая. О светлый миг! Упоение победой и счастьем, что может быть чудеснее! (Голливуд, да и только.) В рескрипте Сенату Екатерина оставила следующее заявление: «Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадёжить престол, оставляя вам, яко верховному правительству, с полной доверенностью, под стражу: отечество, народ и сына моего».
А в Ораниенбауме события происходили следующим образом. Накануне предстоящего праздника — именин государя — свита находилась в полном составе: канцлер Воронцов с братом Романом (отцом Дашковой), вице-канцлер Голицын, фельдмаршал Миних, уже упомянутые полковники Семёновского и Преображенского полков, трое Нарышкиных, гофмаршал Измайлов, Девьер, Гудович и так далее, все важнейшие особы государства. При них дамы — жёны и дочери, в числе которых супруга Кирилла Григорьевича Разумовского.
28 июня, как обычно, в десять часов утра, император устроил смотр войск — парад голштинцев. Празднество назначалось на завтра, а сегодня в Петергофской церкви должна была состояться торжественная служба. Позавтракали неторопливо, а потом шестью экипажами двинулись в Петергоф. До прибытия государя и свиты туда был загодя послан гофмаршал Измайлов с приказом понаблюдать за Екатериной, мало ли что может выкинуть их величество. Пётр не был уверен в жене, а может быть, уже предчувствия его мучили. Измайлов прибыл в Петергоф, но не увидел императрицу, она не выходила из Монплезира. Камеристка сообщила, что государыня поздно легла спать, а больше она ничего не знает. Время шло, Екатерина не появлялась, и Измайлов рискнул без приглашения проникнуть в её покои. Дом был пуст.
Перепуганный гофмаршал скачет навстречу Петру и через Гудовича сообщает, что его супруги нет на месте: похоже на то, что она уехала. Пётр не поверил. Он сам пошёл в Монплезир — никого, только на видном месте лежит приготовленное к торжеству бальное платье. Пётр обежал все комнаты, обшарил шкафы, даже заглянул под кровать. «Не говорил ли я вам, что она на всё способна», — крикнул он, чуть не плача, и бросился на поиски в парк. Там он и повстречал посыльного от своего камердинера Брессона, который был в Петербурге. Брессон нашёл верного человека, обрядил его в крестьянское платье и с запиской отправил в Петергоф. В записке сообщалось о перевороте, власть перешла в руки Екатерины.
Вот здесь Пётр совершенно пал духом. Тогда-то он и направил канцлера Трубецкого и Шувалова в Петербург. В три часа прискакал из столицы верный голштинец и рассказал подробности происшедшего в городе. Волков тут же сел писать от имени государя указы. В одном из указов он сообщал народу, что наследник не его сын, а потому он был строг с императрицей. На голову Петра сыпались советы, один другого фантастичнее. Пётр решил защищаться до последнего солдата, для чего приказал призвать из Ораниенбаума своё голштинское войско — 1300 человек, но старый опытный воин Миних нашёл эту идею бессмысленной. Кронштадт рядом, надо искать помощи у флота.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
