и никак не отреагировал. – А про вывернутых ты что знаешь?
– Кого-кого? Не, я таких не встречал. Ты покопайся в Зининых записях, может, чего найдёшь.
Вода закипела, и он снял кастрюлю с плиты, следом прижимая пальцы к ушам. Гостеприимно помыл кружку в уличном умывальнике и с гордостью поставил перед Дашей её, наполненную чаем из коробки «Принцесса Нури», и тарелку щучьих котлет.
– А связал ты меня зачем?
– Так тётя Зина наказала, если я тебя на озере найду. Мол, до рассвета ни-ни. Я, кстати, ожидал, что ты кидаться на меня будешь, а ты нет, спокойно сидишь, только рожи мне рыбьи корчишь.
– Какие-какие?
Витька принёс боковое зеркало от машины, где Даша разглядела то же создание, которое так напугало Светлану Николаевну. Выходит, трансформация началась раньше, чем её затащили в озеро.
А Витька даже не подал вида, что что-то не так.
– Не впервой тебе такое зрелище?
Он тяжело вздохнул, будто она спросила о чём-то таком, о чём он хотел бы умолчать, но вопрос поставили ребром. Но всё же решился на откровение:
– Ты, наверное, не знаешь, родилась-то сильно позже. Но у тёть Зины была ещё дочь, Василиса. Красивая, что сердце из груди вырывалось. Так вот, она должна была принять это проклятье, и передать своей дочери.
– И куда она делась?
– Умерла. Очень скоро после вот этого вашего, как вы это называете. И первую ночь я ведь с ней сидел, как сейчас с тобой, – горько усмехнулся Витька: Даша была уверена, что разглядела, как его глаза намокли.
– Я ещё захожу, главное, во двор. Думаю, намучилась ты уже со щукой, пойду заберу бедолагу и котлет передам, а то же с голоду здесь помрёшь. А тебя нет, и свет не горит. А Федька воет, плачет, дождь, а его в будку не загнать, всё на дорогу смотрит. Ну, думаю, всё. Случилось то, о чём меня тёть Зина предупреждала. И пошёл.
– Спасибо, – тихо выдавила из себя Даша, потянувшись руками за чашкой, чтобы хоть немного согреться.
Они просидели до рассвета. Витька довёл ее до двери и в последний момент окликнул, топчась на пороге.
– Ты возьми. Я не знаю, что у вас там за штучки-дрючки, а он надёжнее будет. Не чужая же мне будешь.
И вложил в её руку пистолет.
– Он заряжен, – на всякий случай уточнил Витька. – Ты же умеешь стрелять?
– Нет, конечно!
– Я же учил?
Даша взглянула на него с сомнением, но всё же припомнила те немногие тренировки с бутылками.
– А, тогда, наверное. Боевой, что ли?
– Нет, водяной. Всё, Дашок, детские игры закончились, – сказал он, и, недослушав ответ, побрёл в сторону своего участка.
Глава 5
Рыжая
Родная деревня встретила Витьку самым красивым рассветом из всех, что ему удавалось видеть до ухода на службу.
Мать, похоже, спать совсем не ложилась: едва он закрыл за собой калитку, выбежала на улицу в одном халате без платка и бросилась ему на шею. Она постарела: больше стало седых волосков, вокруг глаз залегли морщины. Она всегда была маленькой женщиной, но будто стала ещё ниже, сгорбилась. Совсем голову потеряла от тоски по единственному сыну.
– Что же ты стоишь, как неродной? – от волнения тараторила она, не выпуская Витькин рукав из пальцев, будто боясь, что он исчезнет, – Заходи, хоть накормлю тебя нормальной едой, а то, небось, голодом вас морили!
– Да всё хорошо, мама, я в поезде поел, – отмахнулся он, стараясь скрыть намокшие глаза.
Но она всё равно усадила его за стол и принялась бегать по комнате, то наливая чай, то подогревая щи, даже в погреб собралась за вареньем яблочным, его любимым. Но здесь Витька уже прервал её лепет и полез сам. Мать, казалось, в любой момент могла упасть и сломаться, как кукла, и больше не склеишь.
Она уже ломалась, когда пришла отцовская похоронка в сорок шестом. Его забрали уже под конец войны, на восток, когда Витьке было три года. Спустя три месяца после получения документа мать похоронила пустой гроб: собрать части было невозможно, да и никто не стал бы этим заниматься на фронте.
Потому, когда Витьку призвали на службу, она перегородила собой порог и заявила:
– Не пущу. Хоть убивай меня, но живая – не пущу.
Витьке тогда пришлось подговорить многих соседей, чтобы как-то её успокоить. Но она не успокоилась. Прогнулась под множеством «Ты чего из него бабу делаешь? У мужика это в крови, а ты его калечишь, женщина», но не успокоилась. Это произошло лишь, когда он вернулся домой. Тогда от её сердца отлегло.
В тот же день собрали стол во дворе, набежали соседи со всей деревни и стали песни петь да плясать до утра. Старшие говорили тосты, хлопали Витьку по плечу и углублялись во времена собственной службы, но Витька не слушал. Как бы он ни старался, а взгляд всё равно тянулся к соседской дочери, Василисе. Она на него не смотрела, всё перебирала свою рыжую косу и поглядывала на братьев, явно утомлённая пиршеством.
С Серёгой и Фомой Витька ещё мальчуганом мяч гонял в школьном дворе, поэтому они не могли не явиться на дембель старого товарища. Пили и закусывали, горланили песни – в общем, не замечали, как неуютно здесь сестре. Их мать, тёть Зина тоже была здесь: они с Витькиной матерью были старыми подругами. Она, как и его мать потеряла мужа на войне. Вот и выходило, что не взять Василису с собой было нельзя.
За несколько лет до армии Витька начал браться за любую работу, какую предлагали в деревне: и огород перекопать, и скотину зарубить, и на ярмарку смотаться продать, что бог послал в огороде. Отец когда-то купил сразу два участка земли, чтобы сын мог не беспокоиться о собственном уголке. Все заработанные деньги Витька вкладывал в строительство.
Он строил собственный дом.
И дела шли хорошо: Витька сам поставил фундамент, возвёл стены, накрыл крышей и даже залил полы бетоном, как это делали в городе. Дела оставались косметические, когда его призвали в армию. Он вернулся с деньгами и был решительно настроен закончить в ближайший год.
И жениться. На Василисе.
Соседи сразу, как пополз слух о его строительстве, начали говорить о женитьбе. Мол, просто так ничего не делают, только на печи лежат. Уже жену наверняка выбрал, да та условия закатила.
Ничего подобного не было: Василиса и знать не знала, что у Витьки на неё какие-то планы.
