я даже не сомневался. А что делать? С Чукчей работать я больше не собирался, там было одно наебалово с премиями и постоянное кумовство.
А у Чукчи история была, мягко говоря, мутная. У Чукчи была своя «тактика» управления подразделением. Если это вообще можно так назвать. Суть её заключалась в простом: разрешить всем всё. Бухать – пожалуйста. Делать что хочешь – без проблем. Атмосфера полной вседозволенности. Но за этим всегда следовало продолжение. В один момент он неожиданно появлялся на каком-нибудь опорнике или в расположении, ловил бойцов за руку с бутылкой или ещё чем-то запрещённым. И начиналась его любимая игра: штрафы. Ставил на деньги, заставлял скидываться в общий котёл, и так постоянно. Фактически это была система поборов. Человек сам по себе гасился в тылу, особой пользы на фронте не приносил, но зато умудрялся держать на крючке всех остальных. Любой, кто служил в Компании, подтвердит мои слова: так оно и было. Исключение составляла лишь небольшая горстка его приближённых – буквально несколько человек, которых можно было пересчитать по пальцам. Для них всё было иначе, к ним претензий у Чукчи не возникало. А для всех остальных он был именно таким – недокомандиром. Человеком, который больше заботился о собственном кармане, чем о боевых задачах. И до сих пор я не понимаю, как этот человек вообще стал командиром роты.
После 939-й и Пальмиры мы домой поехали с чистой совестью: работу сделали, задачу выполнили. Деньги хорошие получили. Но особенно – те, кто был ближе к Чукче. Он тогда считался командиром отряда. Только на самом деле на штурме 939-й его не было, как и в Пальмире. Он появился потом, когда всё было кончено, пофотографировался с флагом и уехал. Красавец-«герой».
А настоящими командирами были Кэп и Бер. Вот они всей движухой и руководили. Кэп тогда вообще болел, температура под сорок, но всё равно шёл с нами, работал, тащил. Вот такие люди и вытягивали. А Чукча тем временем отсиживался на Т–4[52]. Лошадь, блядь.
А здесь – комендачи. Многие относились к комендантскому взводу снисходительно: мол, охрана лагеря в Молькино, что с них взять. Но мало кто знал, как они реально работают на направлении. Я сам впервые познакомился с ними ещё на Джазали. И тогда эти ребята пошли в штурм вместе с сирийцами, с чужими людьми, без всякого прикрытия. Авантюра чистой воды, которая могла закончиться трагедией. Но они пошли – и это уже многого стоило.
В составе взвода было около пятидесяти человек. Среди них – Мастер, инструктор, который ещё в пятнадцатом году в Молькино учил нас тактике. Хорошие товарищи, боевые ребята, без понтов.
Тяжёлый январь
Первым делом мы прилетели в Дамаск, на базу Мухабарата. Мухабарат – это сирийская госбезопасность, что-то вроде нашей ФСБ. И у них там этих «мухабаратов» – как грязи: морской, сухопутный, внутренний, наружный… Чёрт ногу сломит, где какой. Они сами, наверное, с трудом понимали, кто за что отвечает. Впрочем, у нас в стране ситуация похожая: отделов ФСБ тоже хватает.
Так вот, мы прилетели именно на одну из этих баз, и там с нами был инструктор – человек редкий, позывной Медоед. Таких, как он, единицы встречаются. С ним реально повезло.
База была небольшая, плац скромный, вместо стен вбили металлические кровати и обтянули их сеткой-рабицей, чтобы хоть как-то создать иллюзию укрытий. Там мы и отрабатывали: выход из-за укрытия, работа в ближнем бою, взаимодействие парами. Медоед показывал вещи, которые для нас тогда были новыми, настоящие «ноу-хау». Он давал нам техники, которые потом реально спасали жизнь в бою. И это не сухая теория, а именно практика. Он сам у нас учился чему-то, а мы у него. Такой взаимный обмен опытом.
Мы занимались так три-пять дней. Но этого хватило, чтобы понять – перед нами настоящий мастер. Медоед умел не только учить, но и дополнять то, что мы уже знали, подстраивать под реальные условия. В командировке он был с нами и даже потом продолжал работать, вести свои направления. Хороший мужик. Из тех, кого с уважением вспоминаешь даже спустя годы.
Из Дамаска, с базы Мухабарата, нас перебросили на Т–4. Там мы и расположились, в палатках.
Помню ту зиму до мелочей. Январь. Дождь лил, промозглый, холодный. Мы спали на матрасах прямо на земле. Ни коек, ни нормального укрытия. Палатка вся мокрая, всё сырое. Ночью лежим – зуб на зуб не попадает, от холода трясёт. Рядом Йорик валяется, тоже весь замёрзший, кутался в бушлат, толку никакого.
Просыпаемся ночью – пальцы окоченели, дыхание паром. Разводим газовую горелку, чайник накипятим. Чай крепкий, тёмный, горький, зато хоть немного согревались. Сидим в темноте, при свете горелки, тянем этот кипяток, закусываем чем придётся и думаем только об одном: когда уже начнётся работа.
Тяжёлый был январь. Слякоть, сырость, грязь под ногами и ожидание. Но мы держались, готовились к задаче. Там, на Т–4, закалялось терпение.
Монах
После Т–4 нас перебросили на «Танкодром»[53]. Жили там какое-то время, занимались, готовились, а потом уже с «Танкодрома» выдвинулись на задачу. Память иногда подвёртывает, но примерно так оно и было.
Помню один момент за три дня до выхода. Сижу на КПП вместе с Ваней, позывной у него был Монах. Ваня был здоровенный мужик: рост под метр восемьдесят, весом под полтора центнера. Такой массивный, громоздкий, словно медведь.
Сидим мы с ним в карауле, разговорились. Он вздыхает:
– Меня, говорит, на задачу не берут. Обидно, пиздец…
Я на него посмотрел и честно говорю:
– Вань, да на хуй ты нужен на этой задаче?
Он вылупился на меня:
– В смысле, не нужен?
– Ну вот представь, – объясняю ему, – ранит тебя на высоте. Всё, братан, это пиздец. Тебя придётся десятерым тащить вниз, а у нас и так людей мало. Я тебя сам пристрелю, если что, чтоб не мучиться.
Ваня глаза округлил, шары выкатил – не понял, обиделся. Но правда жизни на войне бывает жёсткой.
А ещё Ваня жутко любил семечки и кексы. И я тогда подговорил садыков, сирийцев наших. По-арабски семечки звучали как «бизер». И вот они, как заведённые, начинали его дразнить: «Бизер, бизер, кексы, кексы!» – ещё руками разводили в стороны, качались, пародировали его. Монах бесился, психовал, орал,
