то на один опорник[43] встанем, в какой-то долине, то на другой. Ночью вдруг – марш назад, возвращаемся к Джазали, но уже с другой стороны, со стороны долины. Потом снова – отход. Постоянная непонятка: куда мы движемся и ради чего.
Три раза пытались подходить к Пальмире. Был там район, вроде водокачки, и оттуда мы пошли в сторону каменоломни, влево. Шли при поддержке сирийской авиации, вместе с садыками. Тогда рядом ещё «Соколы пустыни»[44] действовали. Продвигались, как могли. Помню тот день: то ли «трёшка», то ли «копейка» шла – не вспомню точно – и прямо в толпу к ним попала мина. Разорвалась так, что земля загудела, воздух стал густым. Несколько секунд всё было в дыму и грохоте.
Там был пятачок примечательный, будто Стоунхендж. Огромные каменные глыбы, будто нарезанные и расставленные в хаотичном порядке. Среди этих валунов мы и двигались, искали путь, выбирали позиции. Заняли высоты – сначала разведкой. Садыки пошли вперёд, но, как обычно, получили по зубам и откатились назад. Мы держали, бодались дня три, наверное, обменялись огнём, попробовали на прочность друг друга.
Бодались мы там дня три, наверное. Позиционная возня, без прорыва, без ясного конца. Наш расчёт АГСа тогда вёл Восток – позывной у него такой был, парень с Приморья. Работали они уверенно. А духи в ответ на АГСы баллономёты подключали, накрывали позиции. Помню, как один такой баллон ебучий угодил так близко, что у меня в зубах зазвенело, в голове гул стоял. Будто прямо в мозг ударило. А Восток как раз тогда, при ударе и погиб – они сидели вместе, Восток, рядом Чип и Дейл, расчёт «Утёса»[45]. И когда прилетело с баллономёта, Востоку голову разорвало.
Вроде бы всё было серьёзно: наблюдательные пункты, выходы на высоты, техника… А ощущение оставалось – цирк. То на гору залезем, сделаем себе НП[46], будто картинка для учебника; то снова спускаемся, откатываемся назад. Вроде красиво, по-боевому, а результат – ноль. В итоге все получили своё – опиздюлились, как говорится, и откатились назад. Разбрелись по пустыне, снова метания. В пустыне дни сливались в одно: жара, камни, короткие вспышки боя и вечная непонятка – куда дальше.
Потом движение началось от той самой водокачки. На этот раз – в другую сторону, вдоль дороги. Потянулись к другой каменоломне и к перекрёстку, который вёл на Пальмиру, к дороге на Дамаск. Слева от перекрёстка как раз и стояла та каменоломня. Там и собрались, готовясь к следующему рывку.
Каменоломня
На каменоломню мы пошли двумя отрядами: третий и наша «двойка». Сирийцы шли впереди, прокладывали дорогу. Ночью. Шли осторожно, но херачили быстро, как могли. Я прикинул потом по шагам: по этой тропе мы прошли около восьми километров. Налегке, без тяжёлого груза. Ночью, по минным полям. Темнота, только дыхание рядом слышно и редкие шорохи. Иногда – короткая остановка.
И вот на одной из таких остановок один из садыков – абрек, шёл с нами, – отошёл чуть в сторону, поссать. Всего два шага – хуяк! Взрыв. Миной ему обе ноги оторвало. Остался обрубок. Его пацаны тут же схватили, замотали в спальник, стянули скотчем. Замолчали. Дальше идти он уже не мог. Его, и ещё пятерых-шестерых таких же, что не выдержали, отправили назад. А мы продолжили.
Помню, когда уже шли на задачу, я повернулся к Беру и спрашиваю:
– Слушай, а кто вообще эту задачу планировал? Кто гений, блядь, такой?
Он мне отвечает уклончиво:
– Да какой-то генерал. Военный. Фамилию не помню.
Я не выдержал:
– Ты мне хоть скажи его имя. Если я живым выйду из этой мясорубки, я его найду. Найду и ебало ему разобью. Потому что это не план, а хуйню какую-то придумали. Пусть хоть знать будем, за кого погибаем. Кто этот «великий стратег», мать его.
И шли дальше. Каждый думал о своём, но слова эти повисли в воздухе.
С рассветом зашли. Первый взвод пошёл на прорыв. Третья рота («трёшка») пролетела первой. Они прошли первый хребет – духи ещё спали. Наши прошли сквозь них, как нож сквозь ткань, и прорвались дальше, в сторону Пальмиры: завод, автостанция – туда, вглубь. Первый хребет… С него уже сама Пальмира видна. Там они и закрепились, и начался бой. Пока духи просыпались, их всех положили.
Мы тоже поднялись на этот хребет, заняли позиции. духи начали просыпаться, поднимать головы. Всё смешалось: выстрелы, грохот, дым. Первый взвод ворвался в окопы.
Мы, по сути, сами себя в котёл загнали. Отрядом зашли в эту западню, втянулись глубоко. Моё отделение заняло оборону наверху, на каменоломне. Внизу зиял обрыв, карьер, а мы сидели на самой кромке. Впереди – склон, справа высота 939, за которую потом ещё придётся драться до последнего. Внизу кривой лес, камни, старые воронки от снарядов. Вот там мы и расселись, готовые встретить любой налёт.
На нас налегло немало, но мы держались. Впереди «троечка» ебашилась – и мы их прикрывали. С правого фланга давили духов, которые пытались зайти во фланг «тройки». Получалось так: по фронту они били, а мы отсекали сбоку. Вперёд стрелять не могли, чтобы своих не зацепить, поэтому вся наша работа была – прикрыть ребят от обхода.
К обеду началась привычная беда: боекомплект подходил к концу. Духи тем временем начали подтягивать резервы к Пальмире. В эфире я слышал, как Кэп – тогда он был замкомандира отряда – работал с артой и авиацией. Передавал координаты прямо с высоты. И потом началось настоящее месиво. Колонны духов просто крошили. Авиация вжарила, артиллерия разнесла. По радио слышно, как они горят, как их рвёт.
Первый залп, правда, был по нам. Армейцы дали 152-й[47] и накрыли наш сектор. Мы едва не легли все разом. Повезло, что никто не погиб – только пыль, осколки да мат на всю высоту. Потом выяснили: армейцы ошиблись в подсчётах. Но дальше уже всё пошло по плану.
Авиация встала над головой, и пошёл такой гул, что земля дрожала. Часам к двум-трём дня начали к нам прорываться свои – техника пошла, чтобы эвакуировать. Потому что стало ясно: мы в жопе, нас уже начинали отрезать.
Первым рванул БТР. На нём был Рама – здоровенный мужик, позывной у него такой. Полетел прямо к нам – и въебался. Его накрыли птуром. Я успел заметить, откуда хуячили.
