высыхает, они его размачивают, снова делают лаваш. Из лаваша – снова лаваш. Бесконечный круговорот этого лаваша. И всё.
Из жрачки – ноль. Патроны? Почти не дают. Потому что сирийцы их то ли пиздят, то ли продают. А на передке это означало одно: жопа. И всё это шло от их верхушки, от командования.
Были, конечно, исключения. Встречались нормальные бойцы. Например, те, кто потом стали первыми «Охотниками на ИГИЛ»[35] – парни из Скальбии, христиане. Вот это были воины. Воевали честно, рубились до конца, тащили раненых, не бросали своих. С ними можно было работать.
А были и такие, что в грош не годились. Помню на Джазали: вечер, подстемнело, духи[36] попёрли. Мы насчитали пятнадцать или семнадцать пикапов. И что делают сирийцы? Начинают крестики свои закапывать. Реально, в землю. Переобуваться на ходу. «Охотники», «не охотники»… Звучало грозно, а на деле пустота.
Вообще, на Джазале, в шестнадцатом, тогда были среди них нормальные ребята. Держались, работали рядом с нами. Можно было сказать – достойные воины. Но дальше… В семнадцатом мы снова оказались плечо к плечу. И вот там они себя показали с другой стороны. Ситуация была серьёзная, а толку – ноль. Один-два парня держатся, что-то делают, а сорок остальных разворачиваются и бегут. Всё. И это перечёркивало любые хорошие впечатления.
В интернете потом писали, мол, у «охотников» всё было «более-менее нормально». А по факту? Да ничего они толком не сделали. Просто массовка. Шли рядом, создавали видимость. Для отчётов годилось, а в бою – нулевые. Я помню, как во второй раз, в том же семнадцатом, мы их использовали как вьючных животных. Они видят: мы идём и не уходим – значит, и они рядом топают. Но взять на себя задачу, спланировать что-то, выйти на цель – нет. Индивидуально, как боевая единица – ноль. Один человек, тройка, даже целое отделение или взвод – никакие.
И вот так в процентном соотношении: восемьдесят процентов сирийской армии – это просто было мясо. Без толку, без воли. А двадцать процентов – отдельные люди, на которых ещё можно было худо-бедно положиться.
С «фатимидами»[37] я тоже пересекался. Это, можно сказать, совсем другая каста воинов. Молодые пацаны, максимальный возраст двадцать – двадцать пять лет. Но при этом – отчаянные, смелые до безрассудства. С ними было приятно работать. Достойные воины.
В Дейр-эз-Зоре они шли с нами по левому флангу. Молодцы – от начала и до конца держались. Потом слышал от ребят из четвёртого отряда: те тоже работали вместе с «Фатимидами». Говорили, что те по скалам заходили с другой стороны, в тыл к духам вылезали, прикрывали «четвёрку». И делали это грамотно. Так что за ними закрепилась репутация настоящих бойцов.
С иранцами довелось встретиться позже, под Абу-Кемалем. Среди них были такие, кто попадал ещё в Багдаде под фосфорные удары[38]. По ним это сразу видно было: руки, ноги изуродованные, язвы до кости. Глаза такие, что словами не передать. Люди, которым уже всё равно. Им без разницы, кого убивать. Отчаянные до предела. А ещё были наёмники – сирийцы, работали с иранцами. У них там каша была, сборная солянка. Но среди них попадались достойные ребята. Те, кому было нечего терять, кроме заработка и собственной жизни. И от этого они шли до конца.
Достойный противник
Про духов могу сказать одно: у себя дома они делали всё возможное. Надо отдать им должное – я у них многому научился. Особенно в плане маскировки и передвижения.
Они читали местность так, как мы читаем книгу. Без карт, без приборов – ничего им не надо было. Потому что они выросли там, каждый камень, каждый куст знали. Для них ориентироваться было так же естественно, как дышать.
А мне, чтобы проложить маршрут, нужна была карта. Чтобы понять, что за той горой, как пройти, составить треугольник видимости, составить РВП – расчётное время прибытия. Нужно было расписать всё: сколько дней в пути, сколько еды, сколько воды, как организовать подвоз. Всё до мелочей.
А у них всё это было в голове, от природы. Они знали эту землю, как свои пять пальцев. Это была их сила. И это всегда нужно было учитывать.
Если их с кем-то сравнивать… да бесполезно. Ни с чехами, ни с хохлами – это разные вселенные. Я для себя одно уяснил и уверен в этом на сто процентов: если бы духам передать то вооружение, которое сейчас у хохлов, и если бы они воевали на территории Украины с тем арсеналом – война бы уже шла где-то по Уральскому хребту.
Почему я так говорю? Потому что мы, имея артиллерию, авиацию, хорошее стрелковое, коллиматоры, приборы ночного видения – всё, что угодно, – не могли иногда взять одну высоту. Сутки штурмуем, двое суток штурмуем – и никак. А на той высоте сидело десять-пятнадцать человек, иногда даже меньше. И у них в руках были только простые автоматы. Из тяжёлой огневой поддержки – разве что баллономёт, который стрелял десятилитровыми баллонами. И они всё равно давали нам пизды.
Да, в итоге мы их ломали. Но какой ценой? А ведь это были простые ребята, в тапках, у которых из «богатства» на всю толпу – у одного в кисетике в трусах было зашито сто баксов. На всех – две банки оливок и два лаваша. И всё равно они держали высоту и бились так, что уважение невольно просыпалось. Это было мужество, это был дух.
Такого противника нельзя недооценивать. Его не убиваешь просто так – на него нужно идти с хитростью. Изобретать, ухищряться, придумывать что-то новое, использовать тонкости, которых в уставе не найдёшь. Там, где сухая инструкция заканчивалась, приходилось включать голову и импровизацию. Мы перенимали их тактику, учились у них.
Они, к примеру, били с закрытых позиций, хуярили со всего подряд – из зушек[39], с танков, с того, что под руку попадалось. И мы долго не могли понять, где они стоят. Сидишь под огнём и ловишь себя на мысли: «Как, блядь, они это делают?»
И тем не менее я отдаю им должное. Честно. Потому что это был достойный враг. И воевать с таким врагом – значит, и самому становиться сильнее.
Заход на Джазаль
Февраль шестнадцатого стал
