для нас началом полноценной работы. Тогда ещё летали гражданскими бортами – обычные рейсовые самолёты, только лица у нас были далеко не туристические.
Готовились к бою серьёзно. В Молькино полигон работал без остановки. Если не было погрузки или разгрузки боекомплекта, шли на занятия и стреляли. Всё отлажено: никакой бюрократии, никакого геморроя с оружейками. Надо патроны – пошёл, расписался, получил. Через час ты уже на рубеже. Поддержка боевой готовности шла постоянно, и это чувствовалось.
Зашли мы, по сути, в январе, потому что весь месяц занимались подготовкой. База стояла рядом с институтом, а чуть дальше – палаточный лагерь для местных бойцов. Сирийцы. Половина из них – амнистированные боевики, сброд со всех окраин. Кто вчера был против нас, сегодня вдруг «союзник». Задачу поставили чётко: каждому из нас готовить себе роту из этих местных. Готовь, обучай, бери с собой на задачу. Кто согласен подписаться – идёт. Я согласился. Несколько ребят тоже.
Из нашей роты взяли некоторых инструкторов, подключили людей из управления бригадой. Помню Рубина, Топаза – они тоже занимались. Мы жили всей ротой там же, в палатках, и каждый день проводили занятия с «садыками»[40].
У меня упор шёл сразу в две стороны: своё отделение держал в форме и одновременно гонял этих сирийцев. Учились по полной: стрельба, движение в составе группы, работа в паре. Сначала всё было как у детей – то оружие не так возьмут, то строем идти не умеют. Но потихоньку втягивались.
Месяц мы так пахали. Потом что-то поменялось. «Садыков» вдруг от нас отделили, куда-то отправили самих по себе. Куда именно – уже не знаю. Их дороги ушли в сторону. А мы – поехали дальше.
Первый раз нас поставили на горе Джазаль. Так она и называлась – Джазаль. Встали на позиции, обустроились. Простояли там недели две, может, чуть больше. И всё это время было ощущение какой-то мутной игры. Мы сами до конца не понимали, что происходит. Давали участок – мы отрабатывали. Потом вдруг приказ: сворачиваться, ехать дальше. Опять участок, опять работа. Всё в движении, без ясной картины.
Помню момент: встали мы с сирийцами на Джазали. Я вышел на смотровую площадку, поднялся выше. Машину оставил внизу. Стою, смотрю – а там, представь, туристы! Какие-то люди, как будто случайно оказались. Вокруг всё гремит, а они возле машины стоят, фоткаются. На фоне войны – как на экскурсии. До сих пор перед глазами стоит это нелепое зрелище.
Сама Джазаль – это высота, откуда далеко видно. И впереди, и слева от нас стоял противник. Там, если смотреть в сторону завода, дорога уходила вправо – и как раз оттуда можно было ждать движения. Мы знали, что они там. Всё время жили в напряжении. Джазаль стал для нас первой точкой в Сирии. Первым настоящим соприкосновением. И первой площадкой, где мы поняли: здесь всё будет совсем иначе, чем дома.
Когда мы встали на Джазали, прямо напротив нас, по фронту, стояли духи. Между нами – беспокоящий огонь: то они давали пару очередей, то мы отвечали. Так продолжалось недели две. Сидели, наблюдали друг за другом, словно два зверя по разные стороны оврага, каждый ждал удобного момента. А потом – спонтанно, как это часто бывало на войне. Где-то около полудня поступает приказ: «Вперёд! Штурмуем!» И пошло-поехало.
В авангарде двинулись «садыки» – тогда это был первый состав «Охотников на ИГИЛ», родоначальники. Руководили ими комендантский взвод и служба безопасности, по сути именно они поднимали людей в атаку. Мы подключились чуть позже: Скиф со своей группой пошёл по правому флангу, моя группа зашла левее, мы держали края, прикрывали.
В один момент тишина закончилась. Начался штурм. Сидели мы, сидели – и вдруг пошло движение. Спустились вниз – не в ущелье, скорее, на низкий холм, складку местности. Там и закрепились. Справа зашёл Скиф со своим отделением. Царствие ему Небесное, покойничек. Он занял отличную позицию с правого фланга и там, как говорится, намочили они крепко – вырезали всё, что перед собой увидели. Красиво отработали.
Мы же с левого фланга отбивали заходы. Несколько боевиков пытались обойти нас сбоку. Двоих-троих мы там сразу прижали. Всё это длилось до самого вечера. Бой тянулся, и постепенно стемнело.
Картина боя была жёсткая, но по-своему будничная. На горе тогда остался череп одного убитого боевика. Фергана, Царствие ему Небесное, отпилил ему голову и бросил на позициях. В назидание, чтобы духи не поперли: они же, считай, крестьяне – народ суеверный. Год спустя я вернулся на ту высоту и нашёл этот череп – отполированный песком, почти как камень. В пустыне всё мумифицируется быстро. Но это уже другая история.
Когда всё уже клонилось к ночи, вытащили Скифа с позиции, прихватили пару трофейных «Хайлюксов»[41]. Только вроде перевели дыхание – как началось новое. Духи подсидели нас. Ждали. И тут они начали подгонять резервы. Мы считали: семнадцать пикапов летели в нашу сторону. Представь эту картину: ночь, свет фар, пыль в воздухе, и колонна духов несётся прямо на нас. У них так всегда: заняли НП – наблюдательный пункт – оставили там пару человек, а основные силы держат в резерве. И как только начинается кипиш, сразу тянут резервы. В тот раз было именно так.
Мы поняли: силы несопоставимы. Поэтому откатились назад, встали на своей линии обороны и встретили их там. Дальше – ночь, огонь и нервы на пределе. Сумерки, рёв моторов, очередь за очередью – и сирийцы, что стояли по центру под горой, прижались, не зная, что делать. Скиф зашёл сбоку, мы держали фланг.
И именно в этот момент я впервые увидел, как садыки начали «переобуваться». Большинство из них были из Скальбии, христиане. И вот они, при виде приближающихся пикапов, начали снимать крестики с шей и закапывать их в песок, пряча символ своей веры. Страх сильнее веры.
За это им потом дали хороших пиздюлей. И правильно сделали. Война быстро показывает, кто чего стоит на самом деле.
Цыганский табор в пустыне
Постояли мы на Джазале, поработали, а потом снялись и ушли в пустыню. Встали где-то между самой Джазалью и 939-й высотой[42]. Честно сказать – зачем и почему, я так и не понял. Тогда многое было похоже на хаотичное брожение. Перемещались туда-сюда, как цыганский табор:
