Шесть необязательных абортов и четырнадцать обращений в суд — цена всей шалости.
На Международном конгрессе прав исполнителей идет уже третий этап переговоров, призванных хоть немного отсрочить бесповоротное крушение насажденного Всемирной организацией интеллектуальной собственности режима лицензирования музыки. С одной стороны, инквизиция из Американской ассоциации охраны авторских прав продавливает ввод абсолютного контроля над воссозданием измененных эмоциональных состояний, что связаны с конкретными медийными выступлениями. В знак серьезности намерений были арестованы и приставлены к позорным столбам двое калифорнийских «программистов», обвиненных в изменении киносценариев с использованием аватаров умерших, вышедших из-под действия авторского права кинозвезд. С другой стороны, Ассоциация свободных исполнителей требует права музицировать на улице, не подписывая контракт с лейблами и обвиняет блюстителей авторских прав в сговоре с мафией, выкупившей агонизирующую музыкальную индустрию для отмывания денег. Директор ФБР Леонид Куйбышев в ответ на обвинение заявил, что никакие серьезные функционеры мафии в США не проживают.
Но музыкальной индустрии все равно уже не помочь — ведь она, как и вся легальная американская машина развлечений, держится на волоске от пропасти, и со времен застоя в нулевых не сыскалось ничего такого, что отвадило бы близящийся коллапс.
А еще компьютерный вирус с низким, но вполне вычисляемым IQ, рассылаемый по голосовой почте и выдающий себя за аудитора налоговой службы, спровоцировал волну банкротств по всей территории Штатов, собрав, по разнящимся оценкам, порядка 80 миллиардов долларов под видом погашения долгов. Все незаконно присвоенные деньги перевелись на анонимный счет в швейцарском банке. Еще один вирус славно потрудился, взламывая счет за счетом, отправляя 10 % активов предыдущей жертве в цепочке и рассылая себя по всем электронным адресам жертвы нынешней, превратившись в лихо отлаженную финансовую пирамиду со встроенным механизмом насаждения. Что поразительно — жалоб почти и нет. На период ликвидации последствий айти-отделы в банках стопорят работу и отказывают в обработке любого перевода, запрошенного в форме, отличной от бумажной. Извещатели в один голос твердят о неминуемой перестройке болезненно раздувшегося репутационного рынка, и им вторят разоблачители тех медиагуру, чьи показатели взлетели выше всякого правдоподобного доверительного предела. Высокодоходный рынок спекуляций, похоже, ждут непростые времена.
Европейский совет независимых глав государств принял к рассмотрению очередной план возрождения феодализма, но отложил его в долгий ящик — по крайней мере, до тех пор, пока экономика не выйдет из ныне бушующего кризиса. А еще в последний месяц ученым удалось возродить три полностью вымерших вида животных — к несчастью, депопуляция исчезающих видов теперь пашет на скорости один вид в сутки. Военизированной ячейке активистов против генной модификации продуктов сел на хвост Интерпол после диктума о проведенной диверсионной встройке гена метаболического производства цианида прямо в геном семян пищевой кукурузы. О летальных исходах вестей пока нет, но если каждому потребителю придется проверять за завтраком кашу на содержание цианистого калия, то о всяком доверии с его стороны можно забыть.
Похоже, единственные, кому сейчас хорошо, — выгруженные лангусты. Наверное, все потому, что людей они не напоминают ни капли.
Поезд TGV проносится по туннелю под Ла-Маншем, а Манфред и Аннет обедают на втором этаже вагона-ресторана и болтают. Дорога Манфреда пролегает через Париж, ну а Аннет, оказывается, каждый день ездит оттуда на работу. Так что еще в салоне Масх попросил ИИНеко перегнать его багаж на вокзал Сент-Панкрас и встретить его под сенью терминала, смахивающего на циклопическую многоножку из железа. Орбитальный пускатель остается в салоне — это всего-навсего опытный образчик, и беспокоиться о нем нет нужды.
— Знаешь, порой мне хочется никогда не сходить с поезда, — откровенничает Аннет, ожидая, когда принесут заказанный ею mismas bhat — ресторан обслуживает непальская сеть быстрого питания. — Проехать себе Париж… Ты только представь: засыпаешь в своем вагоне, просыпаешься в Москве, пересаживаешься на поезд во Владивосток — и уже там через трое суток.
— Это если через границу пропустят, — Манфред хмыкает. Россия — одно из редких мест на земном шаре, где еще могут спросить паспорт, а заодно и полюбопытствовать — не антикоммунист ли ты часом? А может, когда-то им был? Буйное прошлое все не оставляет эту страну; ее история будто отмотала свой ход до убийства Столыпина — и повторяется все как встарь. Не прекращается война с врагами народа — беглым русским олигархатом и рэкетирами, доящими интеллектуально-собственническую сферу. Словом — психология образца былого века и непреходящие последствия марксистско-объективистского опыта последнего десятилетия.
— Ты что, взаправду внештатный агент ЦРУ? — Аннет приоткрывает в улыбке свои обескураживающе-алые губки. — Я с ними иногда кое-чем делюсь… ничем таким, за что меня можно было бы уволить.
Манфред кивает.
— У моей женушки есть доступ к их каналам. Никаких препон.
— У твоей?.. — Аннет осекается. — У той самой, что была в «Де Вильдеманне»? — Тут Аннет видит, как меняется выражение лица Масха. — О, бедняга. — Она поднимает бокал. — Я так понимаю, у вас не сложилось?
— Это несложно понять, если знаешь, что шлешь весточки жене через ЦРУ, а она тебе отвечает от имени федеральной налоговой службы.
— Знаешь, где-то через пятилетку ты мне эти слова простишь, но… — Аннет морщит лоб, — …не думаю, что вы подходите друг другу.
В ее интонации есть что-то от вопроса — и снова Манфред подмечает, как хорошо ей удается играть с подтекстами.
— Не знаю, подходит ли мне кто-то в принципе, — замечает он неуверенно. На то есть веские причины: Манфреда не оставляет чувство, что разлад с Памелой, возможно, имел и такие причины, какие не вменить в вину никому из них. Словно бы кто-то аккуратненько вклинился в их союз и провел демаркационную линию. Иногда он самому себе кажется существом ведомым — и это тревожит, ибо смахивает на первую ласточку шизофрении. Не пора ли взламывать метакортекс? Нет, пожалуй, рановато. Но… Прямо сейчас ему будто бы очень нравится Аннет — особенно будучи самой собой, а не биологической шестерней «Арианспейс». Но та часть Масха, что все еще является изначально человеческой, даже и не знает, насколько можно доверять самому себе.
— Я просто хочу быть самим собой, — озвучивает он мысль. — А ты?
Аннет пожимает плечами; объявившийся наконец официант ставит перед ней блюдо.
— Я просто малышка из Парижа, чего уж там. Вульгарный цвет сирени, взращенный на руинах Евросоюза, самого себя развалившего до самого фундамента.
— Понял-понял. — Под носом у Масха тоже появляется блюдо. — Ну а я в таком случае старик с большой массачусетской дороги, поймавший редкую волну успеха. — Поддевая вилкой омлет, Масх придирчиво его рассматривает. — Да к тому же рожденный под занавес американской эры. — Он тычет вилкой в кусочек нашинкованного ростбифа, и тот в ответ тут же плюется соком.
Европейские законы защиты личной информации в сравнении с американскими —
